Книга Запасные крылья, страница 67 – Лана Барсукова

— Почему им про мать не скажешь?

— Их много, – странно ответил Ятгыргын.

— И что? Многим скажи.

— Многие не поверят. Многие всегда смелые.

И отвернулся лицом в подушку. Сереге показалось, что плечи Ятгыргына подрагивают. И хрен с ним.

Утром, занимаясь строевой подготовкой, чеканя шаг в строю одинаково одетых и одинаково движущихся людей, ощущая вибрацию единения, Серега понял, что имел в виду чукча. Строй подчинял своей воле и одновременно даровал чувство защиты. Когда ты часть целого, тебе не страшны враги. Не говоря уже о какой-то шаманке.

Парамонов вспомнил свой липкий страх, когда чукча посмотрел ему в глаза и в полной тишине сказал про мать. А если бы рядом стояли гогочущие товарищи? Он бы поверил? Да он и тогда не столько поверил, сколько безотчетно испугался. Он был один, одинокий солдат в огромной вселенной, где уживаются политрук и шаманка. Но вот он идет в строю. Мир кажется простым и ясным. Скажи ему сейчас Ятгыргын про свою странную мать, он бы обругал или посмеялся. В зависимости от настроения.

Тогда Серега принял окончательное решение ничего не рассказывать ребятам про шаманку. Это было равносильно признанию в собственном слабоумии. И вообще, когда все построены ровными рядами и грохочут сапоги, выбор между мифической шаманкой и реальными пацанами кажется не таким уж и трудным. Сереге даже стыдно стало, что он повелся на этот развод.

С этого дня, словно искупая свою вину, Серега не просто присоединился, а возглавил общественное движение по превращению жизни рядового Ятгыргына в ад.

И только иногда, когда они встречались взглядами, Серега вновь ощущал безотчетную тревогу и острые нотки паники. Но быстро пресекал эти рецидивы. Пинком под дых заставлял Ятгыргына согнуться, чтобы тот уткнулся мордой в пол и долго не мог разогнуться. Пусть этот острый как бритва взгляд шарит по половым доскам, по пыльному кафелю, по вытертому линолеуму, только не по лицу Сереги. Но Ятгыргын, хватая ртом воздух, упорно поднимал взгляд, вновь смотрел в глаза, смотрел изумленно и, как казалось, с состраданием. Это бесило Серегу так, что перед глазами возникали всполохи белых молний, и тогда он бил с таким остервенением, что его оттаскивали товарищи, полностью снявшие с него все обвинения.

А Рохлю назвали брехлом и в назидание залили некоторые его фотографии сливовым киселем. Рохля судорожно плакал над испорченными снимками. Он решил сохранить то, что осталось. Ночью, дав продуктовую взятку сослуживцу, перепрятал фотоальбом в его тумбочку.

В это же время в каптерке плакал Танат. Над испорченной жизнью, поруганной гордостью. Он тоже решил сохранить то, что осталось.

К утру выяснилось, что рядовой Танат Ятгыргын самовольно покинул часть.

Приняв на себя командование операцией, Стрежак действовал четко и решительно. Он не ставил под сомнение, что дезертира необходимо поймать хотя бы потому, что он вооружен. И что нельзя создавать угрозу мирным жителям. И что нарушение присяги заслуживает самой страшной кары. Он знал, что это правда. Но внутри странным образом было неспокойно. В понимании служаки Стрежака безусловная правда должна сиять как солнце. А тут не до сияния. Слякотно на душе. Как будто солнце ушло за тучу и все мысли полковника стали противно расплывчатыми. Мутота на душе была связано с тем, что эта операция напоминала ему охоту на человека. Тот убегает, а его догоняют. Догоняют толпой, с собаками, словно охотники профессионально идут по следу.