Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 33 – Дарина Королёва, Дана Стар

Агата плакала…

Моя сестра. Которая не плакала на маминых похоронах. Которая не плакала, когда отец продал меня. Которая не плакала ни разу, ни одного раза за все годы, что я её знала. Которая держала. Всегда. За всех. Железная. Непробиваемая. Несгибаемая.

Слёзы катились по её щекам беззвучно, как будто они копились годами и наконец нашли щель в броне…

— Я не хотела, чтобы ты переживала, — её голос надломился. Рваный всхлип вырвался из груди. Она пыталась его удержать, как удерживают рвущуюся на свободу птицу. Не получилось. — Тебе нельзя. Ты и так побывала в аду, и я тебя еле вытащила. Прости, что молчала. Прости, что врала. Но вот то, из-за чего я должна быть сильной. Каждый день, каждый час, каждую минуту… Я борюсь с тем, чтобы не сломаться.

Она подняла руку и положила ладонь на стекло.

— Ради тебя. И ради моего сердца, которое осталось там. За этим стеклом.

Я подошла ближе. Встала рядом. Посмотрела.

И увидела то, от чего мир раскололся надвое…

Спустя время

Дмитрий

Я держал в руках её телефон и смотрел на фотографию.

Каждое утро одно и то же. Просыпался, нащупывал его на тумбочке, подносил к лицу и смотрел.

На нас. На неё, обнимающую меня. На мою улыбку, которую она поймала, как ловят бабочку — осторожно, на лету, пока та не улетела навсегда…

Но с каждым утром изображение становилось мутнее. Как будто кто-то медленно заливал мир туманом. Сначала исчезли мелкие детали — серёжки в её ушах, тонкая линия подводки под нижним веком, родинка на шее, которую я когда-то целовал в темноте и которая помещалась точно под моей нижней губой, как будто была создана для этого.

Потом исчезли контуры. Её лицо превратилось в светлое пятно на тёмном фоне. Я знал, что она там, за этим туманом, но не мог до неё добраться. Как не мог добраться при жизни. Только теперь между нами стояло не моё молчание, а моя слепота.

Врачи объясняли мне: последствия черепно-мозговой травмы, повреждение зрительного нерва, процесс прогрессирующий, необходима операция, шансы высокие, но каждый день промедления снижает их.

Они приходили с папками, со снимками, с графиками, в которых моя жизнь была разложена на проценты и прогнозы.

Семьдесят процентов, если согласиться сейчас. Шестьдесят через месяц. Сорок через полгода. Цифры таяли, как таял мой мир за белой пеленой.

Я отказывался.

Не потому что боялся. Я не боялся ничего с той ночи, когда машина перевернулась три раза и остановилась колёсами вверх на отбойнике, а я висел вниз головой на ремне и думал: вот и хорошо. Вот и всё. Сейчас я увижу её…

Не увидел. Меня вытащили, откачали, зашили, сложили кости обратно, как собирают разбитую вазу. Три перелома. Сотрясение. Разрыв сетчатки. Шрам через всю левую сторону, от виска до подбородка. Лицо, которое Анна когда-то гладила, теперь выглядело как карта сражения, которое я проиграл.

Но я был жив. И это было самым жестоким.

Я просил их не лечить меня. Не прямо. Не словами. Просто отказывался от таблеток. Отодвигал еду. Не вставал с кровати, хотя физиотерапевт приходил каждый день и объяснял, что мышцы атрофируются, что нужно двигаться, что тело ещё молодое и может восстановиться.

Молодое тело. Старая душа. Мёртвая душа, если быть точным…

Мне не нужно было восстановление. Мне нужна была она. А её закопали в серебряной рамке на фотографии, которую я скоро перестану видеть.