Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 29 – Дарина Королёва, Дана Стар

А он рос во мне всё это время. С того самого вечера, когда мы были вместе в последний раз, когда он прикасался ко мне в темноте, и его руки говорили за него, потому что губы не умели.

Ирония. Жестокая, прекрасная, невозможная ирония.

Я прижала ладонь к животу.

— Ну, здравствуй, — прошептала я. — Ты выбрал худшее время на свете. Или лучшее. Я пока не разобралась…

Две полоски на тесте. И целая жизнь, которую нужно теперь не просто начать заново, а начать ради кого-то.

Анна Северова погибла.

Но внутри меня начиналась новая. Буквально и вопреки всему.

Спустя время

Теперь меня звали Мария…

Странное ощущение — носить чужое имя, как носить чужие туфли: вроде бы подходят по размеру, но натирают. Каждый раз, когда кто-то окликал «Маша!» в магазине или на почте, мне требовалась секунда, чтобы вспомнить: это я. Это теперь я.

Анна Северова погибла. Об этом написали все газеты, все каналы, все новостные ленты. Жена нефтяного магната. Трагическая авария. Закрытый гроб. Красивая история, красивая смерть, красивый… вдовец. Мир отплакал и переключился на следующую новость. Так работает чужое горе: оно занимает ровно один новостной цикл.

А я сидела в однокомнатной квартире в городе, название которого не буду произносить даже мысленно. Третий этаж, обои в цветочек, оставшиеся от прошлых жильцов. Шторы из Икеи, чайник, который свистит, ноутбук на кухонном столе.

После особняка с видом на набережную, после мраморных полов и хрустальных люстр, после гардеробной, в которой платьев было больше, чем дней в году, эта квартира казалась коробкой из-под обуви. Маленькой, тесной, обыкновенной.

И абсолютно прекрасной.

Потому что здесь никто не выбирал за меня, что надеть. Никто не проверял, во сколько я легла. Никто не осматривал меня с ног до головы перед выходом, как проверяют экспонат перед выставкой. Здесь я могла есть макароны в два часа ночи. Могла ходить в старой футболке весь день. Могла включить музыку, которая нравится мне, а не ту, которую он считал «допустимой».

Свобода пахла дешёвым стиральным порошком и кофе из турки. И это был лучший аромат, который я вдыхала за последние пять лет.

Агата всё организовала. Документы, квартира, минимальный счёт в банке под новым именем. «Стартовый капитал для новой жизни», как она сказала. Немного, но достаточно, чтобы не зависеть ни от кого. Впервые.

Я нашла работу. Фриланс. Переводы, редактура, иногда дизайн. За ноутбуком, на кухне, в тапочках. Платили немного. После жизни, где один мой браслет стоил как аренда этой квартиры за три года, «немного» звучало как приговор. Но это были мои деньги, заработанные мной. Не подаренные, не отмеренные, не обменянные на улыбку и молчание.

Мои.

И это меняло всё.

* * *

Но свобода оказалась не такой, как я себе представляла.

Я думала, что уеду, сменю имя, и боль останется позади. Как чемодан, который забыл на вокзале — оглянешься, плечо лёгкое, и пошёл дальше.

Нет. Боль переехала со мной, устроилась в соседней комнате. Иногда тихо сидела в углу, а иногда посреди ночи вставала и приходила ко мне. Ложилась рядом, дышала в затылок, сжимала и разрывала сердце на части.

Я просыпалась в четыре утра с мыслью о нём. О том, как он смотрел на дорогу, когда сказал «развод». О том, как его руки белели на руле. О том, как в последнюю ночь перед юбилеем он коснулся моего плеча во сне, и я не шевелилась, чтобы не спугнуть это прикосновение…