Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 26 – Дарина Королёва, Дана Стар

— Помнишь, как ты в семь лет полезла на крышу сарая, а лестница упала? — спросила она вдруг.

— Помню. Ты пришла и сказала: прыгай, я поймаю.

— И поймала.

— И поймала, — я улыбнулась. Впервые за этот вечер.

— А помнишь, как мама водила нас сюда ловить светлячков? Ты собирала их в банку и плакала, когда они гасли. А мама сказала: «Светлячки не гаснут, Анечка. Они просто перестают светить для тех, кто перестал верить.»

Я сглотнула. Мама… Она ушла, когда Агате было восемнадцать, а мне четырнадцать. Долго болела. Тихо, как болеют женщины, которые не хотят быть обузой. Просто однажды утром её кровать была пуста, а в доме стало слишком чисто. Как будто кто-то протёр мир влажной тряпкой и стёр из него всё живое.

— Я скучаю по ней… — сказала я.

— Я тоже.

— Она бы знала, что мне делать.

— Она бы сказала то же, что скажу я: ты очень сильная. Просто ты привыкла быть сильной для других, а для себя забываешь. В тебе столько упрямства, что ты пять лет терпела невозможное и не издала ни звука. Это не слабость — это стержень. Просто ты его используешь, чтобы держать чужие стены, а свои оставляешь без опоры. Хватит быть фундаментом для чужих домов. Построй наконец свой.

Агата поставила кружку на пол и повернулась ко мне.

— Слушай меня. Я знаю, тебе сейчас кажется, что мир рухнул, что без него ты ничего, что вся твоя жизнь была в нём, и без него ты пустое место. Так вот — это враньё, это его враньё. Которое он вкладывал в тебя пять лет, пока выбирал тебе платья и решал, что тебе есть на завтрак. Ты не пустое место, Аня. Ты целая вселенная. Просто кто-то убедил тебя, что ты помещаешься в коробку…

Она говорила это без пафоса, без надрыва. Просто и твёрдо, как говорят вещи, в которые верят всем телом.

Агата всегда была такой. Старшая. Боевая. Та, которая порвёт любого за младшую и не будет извиняться. Та, которая отшила взрослого мужика, пристававшего ко мне на улице, одной фразой, от которой тот побледнел и ушёл. Та, которая после маминых похорон не плакала ни разу. Не потому что не хотела, а потому что я плакала, и кто-то должен был держать.

Она всегда держала. За нас обеих.

— А ты? — спросила я. — У тебя всё хорошо? Ты так давно не приезжала, ты говорила, что уехала за границу с семьёй...

Что-то промелькнуло по её лицу — быстро, как тень от птицы. Секунда, потом она улыбнулась.

— У меня всё отлично, просто дела… Расскажу потом. Сейчас мы говорим о тебе.

Она соврала. Я почувствовала это, но не стала давить. Потому что Агата говорит правду только тогда, когда сама решит. Раньше из неё ничего не вытянешь.

Мы проговорили всю ночь. О маме, о детстве. О том, как Агата разбила мячом окно соседу и с абсолютно невинным лицом убедила его, что это сделал ветер. О том, как мама пекла яблочный пирог каждое воскресенье, и вся кухня пахла корицей. О том, как мы лежали на этом самом диване втроём, и мама читала вслух, а за окном шёл дождь, и это был весь мир, который нам был нужен.

Я не заметила, как на душе стало чуть легче. Не хорошо. Не нормально. Просто чуть менее невыносимо. Как будто кто-то приоткрыл окно в комнате, где нечем дышать. Не распахнул. Приоткрыл. Но этого хватило.

Ближе к рассвету мы замолчали. Смотрели, как небо меняет цвет, как темнота отступает, нехотя, медленно, как отступает боль, когда начинает действовать лекарство. Озеро посветлело, стало серым, потом серебряным. Потом на горизонте появилась полоска, розовая, нежная, как шрам, который заживает.