Книга Развод. Его холодное сердце, страница 56 – Дарина Королёва, Диана Абрамова

Я расплакалась. Он целовал мои руки, шептал что-то по-турецки — нежное, горячее. А я понимала — это конец моей свободы. И начало чего-то нового. Страшного и прекрасного одновременно.

* * *

Свадьба была тихой, почти тайной.

На берегу Босфора — без его семьи, которая наотрез отказалась принимать "русскую невестку". Но прилетели мои родные и Кира.

— Ты уверена? — шептала подруга, помогая мне надевать платье. — Может, ещё не поздно...

Я смотрела в зеркало на своё отражение — белый шелк струится по фигуре, слегка округлившийся живот ещё не заметен. В глазах — испуг и решимость одновременно.

— Поздно, — ответила я. — Уже поздно.

Давид ждал у алтаря — в черном костюме, строгий и красивый до боли. Когда он увидел меня, его глаза вспыхнули тем особым огнем, который я уже научилась узнавать.

— Моя, — шепнул одними губами. — Теперь навсегда моя.

Он купил нам огромную двухэтажную квартиру с видом на Босфор. Не спросил, хочу ли я такую, просто поставил перед фактом.

— Наше гнездышко, — говорил, обнимая сзади. Его ладонь ложилась на мой живот, где рос наш ребенок. — Только наше.

Беременность он контролировал так же властно, как и всё остальное. Лучшие врачи, особое питание, запрет на любые нагрузки.

— Давид, я же врач, — пыталась спорить я. — Я знаю, что можно...

— Ты носишь моего ребенка, — отрезал он. — Я не допущу никакого риска.

Маша родилась крошечная, с его глазами и моими светлыми волосами. Идеальный симбиоз наших генов.

— Моя принцесса, — шептал он, целуя крошечные пальчики. — Моё чудо.

Он был прекрасным отцом — нежным, заботливым, готовым часами носить дочь на руках. Но его любовь всегда граничила с одержимостью.

Пять лет мы были счастливы.

Почти. Если не считать его ревности — дикой, необузданной. Его попыток контролировать каждый мой шаг.

— Ты моя, — повторял он, прижимая к себе. — Только моя. До последнего вздоха.

Я со скандалами выбила себе право доучиться, получить лицензию врача турецкого образца. Каждый экзамен был битвой — не с материалом, с его сопротивлением.

— Зачем тебе это? — не понимал он. — Я могу обеспечить тебя всем!

— Это не про деньги, — объясняла я. — Это про самореализацию.

— Само... что? — он хмурился. — Ты жена и мать. Разве этого мало?

Не могла одеваться как хочу — "Слишком откровенно, ты же моя жена!" “Не позволю, чтобы на тебя пялились!”

Не могла иметь друзей мужского пола — "Я твой муж, я твой друг, я твоё всё!"

А потом с боем я вышла на работу — только на полставки, только с личной охраной. Он считал, что я сошла с ума:

— Почему ты не хочешь заботиться о своей семье? Почему тратишь время на чужих людей?

— Это мое призвание, — говорила я. — Я врач. Я спасаю жизни.

— Как спасла мою? — он притянул меня к себе, зарываясь лицом в мои волосы. — И теперь я твой вечный пленник. Ты украла моё сердце, и я не хочу его возвращать.

А потом умер его отец.

Это случилось внезапно — инфаркт прямо на совете директоров.

Давид держался, как подобает главе семьи — сухо, официально, без эмоций.

Но что-то сломалось в нем после этого. Будто проснулось то, что он прятал все эти годы.

Власть. Контроль. Деспотизм. Отчужденность. Холодность.

Он всё чаще пропадал на работе. Всё реже улыбался. Всё больше говорил о традициях, о долге перед семьей.

А потом он просто поставил меня перед фактом: