Книга Развод. Цена ошибки, страница 45 – Дарина Королёва, Диана Абрамова

В душе умирают последние крохи тепла, последние воспоминания о счастье — всё рассыпается прахом.

Этот человек... Он же знает, как я боролась, как училась, как пахала в свободное от учёбы время до встречи с ним. Знает — и бьёт по больному.

Он машет рукой, будто отмахивается от надоедливой мухи, разворачивается и уходит. Дверь хлопает так, что вздрагивают стены. Пакет с апельсинами, задетый его локтем, падает, рассыпая яркие оранжевые шары по больничному полу. Они катятся к стене, как солнечные брызги, издевательски яркие в этот тёмно серый момент моей жизни.

Ариша всхлипывает во сне. Бережно укладываю её в кроватку, поправляю одеяльце. Моя девочка. Моё сокровище. Единственное, что у меня осталось.

Сажусь на край кровати, прячу лицо в ладонях. Слёзы текут сквозь пальцы, капают на больничный халат. Внутри пусто и больно, словно вырвали что-то живое, трепещущее.

Марк... Как он там? Помнит ли наши вечерние сказки? Утренние обнимашки? Тёплое молоко с мёдом перед сном? Господи, как же больно...

Апельсины продолжают поблёскивать на полу. Один подкатился совсем близко к кровати — яркий, насмешливый символ его фальшивой заботы. Хочется растоптать его, размазать по полу, но нет сил даже на это. Просто сижу, обхватив себя руками, и качаюсь из стороны в сторону, глотая беззвучные рыдания.

На следующий день дверь палаты распахивается без стука — свекровь собственной персоной. Не с гостинцами, не с поддержкой. Нет, эта женщина пришла добить. В её глазах плещется плохо скрываемое торжество — наконец-то можно высказать всё, что копилось годами.

Я вспоминаю тот первый вечер знакомства с его родителями. Их квартира на Патриарших, увешанная картинами в тяжёлых рамах, книжные шкафы до потолка — всё кричало о статусе и положении. Помню, как волновалась, когда наливала им чай в их фамильный сервиз. Как свекровь поджимала губы, заметив, что я держу чашку "неправильно". Как свёкор демонстративно морщился, услышав моё "что" вместо их интеллигентного "простите".

"Деревня", — шептались они за моей спиной, думая, что я не слышу. "Откуда он её только выкопал?" "И эта... особа будет носить нашу фамилию?"

Их перешёптывания жгли, как крапива, оставляли невидимые рубцы на сердце.

А Вадим делал вид, что не замечает — улыбался, подкладывал мне пирожные, рассказывал о моей учёбе в архитектурном колледже.

Какая же я была наивная! Думала, что своим трудолюбием, своей искренностью докажу им... Что? Что я достойна их драгоценного сыночка?

Да, я приехала из деревни. Работала уборщицей, училась по ночам, снимала угол в коммуналке. И что? Зато их столичный, интеллигентный мальчик, с его дипломом МГУ и безупречным произношением английских слов, оказался насквозь гнилым двуличным мерзавцем.

Променял жену и новорождённую дочь на бывшую, на потаскушку, мать-кукушку — зато "из приличной семьи", с аристократическим профилем!

Голос свекрови, пронзительный как скрежет ножа по стеклу, отскакивает от больничных стен. Ариша морщится во сне, и я машинально прикрываю её собой — как от удара.

— Вадик мне всё рассказал, — понижает голос до драматического шёпота, смакуя каждое слово. — Про ребёночка-то... нагулянного.

Последнее слово она выплёвывает с таким смаком, будто всю жизнь ждала этого момента. Ухмылка искривляет её накрашенные губы — красные, как свежая рана.