Книга Развод. Свободна по собственному приказу, страница 35 – Ирма Шер

Антон смотрит на меня. Один раз. Коротко. Без вопросов.

— Пойдём.

Они встают. Уходят. Дверь закрывается, почти беззвучно, и в квартире остаётся такая тишина, что слышно, как за стеной капает вода.

Я сижу за столом.

Три чашки. Два кусочка кекса, нетронутых. Его фуражка на крючке у двери.

И тут, что-то во мне отмирает.

Не больно. Вот что странно. Совсем не больно. Просто тихо, когда затекает рука, и вдруг понимаешь, что не чувствуешь ничего. И это онемение само по себе уже ответ.

Я смотрю на закрытую дверь. На фуражку. На три чашки.

И понимаю, но не умом, а всем телом, каждой клеткой, каждым сантиметром кожи, что здесь я задыхаюсь. Что эти стены давят. Что если я останусь ещё на одну такую тишину, на ещё одно его «всё в порядке», на ещё один её кекс, я просто перестану быть собой.

Надо уходить.

Надо бежать не оглядываясь.

Он возвращается в половине первого ночи.

Я слышу, как аккуратно ключ входит в замок. Тихо, осторожно, чтобы меня не разбудить. Чтобы не было разговоров, объяснений. Я лежу на своей стороне кровати, лицом к стене, дыхание ровное, глаза закрыты. Сплю. Я сплю, и меня здесь нет, и ничего не происходит.

Он заходит в спальню. Раздевается в темноте. Я слышу тихий шорох ткани, звук пряжки ремня. Потом простыня холодит с его стороны, матрас чуть прогибается.

И тут я чувствую.

Мыло. Свежее, чистое, с лёгкой ноткой чего-то цветочного и точно не нашего, не того, что стоит у нас в ванной. Он принял душ. Не здесь.

Что-то внутри меня рвётся так больно.

Не громко. Не со звуком. Просто тихо, будто рвётся ткань по нитке, аккуратно, необратимо. И в этой тишине стоит такой гул, что я не слышу ничего больше.

Пчелиный рой, именно так, именно это — гудит у меня в голове, заполняет каждый сантиметр, вытесняет мысли, вытесняет слова, оставляет только это тупое, вязкое, оглушительное гудение.

Я знаю, где он был. Я знаю, что он делал. Я знаю, и это знание давит на грудную клетку так, что невозможно вдохнуть полностью. Расправить легкие, что будто смялись.

Тело онемело. Руки, плечи, что-то глубоко внутри, всё стало ватным, далёким, чужим. Как будто я уже ушла из себя, а оболочка осталась лежать тут. Ровно, тихо, с закрытыми глазами.

Он засыпает быстро. Дыхание выравнивается через несколько минут. Спокойное, глубокое, без малейшей трещины. Спит с чистой совестью, без грамма вины. А может он уже и думать перестал, что я думаю, лежа на своей стороне кровати, когда он вот так возвращается домой.

Я лежу и балансирую на тонком как лезвие краю. По одну сторону — слёзы, крик, всё то, что копилось неделями. По другую — пустота. Холодная, почти спокойная, леденящая душу.

Это не любовь.

Я повторяю это себе медленно, как повторяют то, во что нужно уже, наконец, поверить. Любовь — это не то, что сейчас происходит. То, что сейчас — это мучение. И я прохожу через него сама. По собственной воле. Каждый день выбираю остаться и каждый день получаю вот это.

Больше не хочу.

Утром он уходит рано на службу, всегда служба. Я слышу, как закрывается дверь, и только тогда позволяю себе выдохнуть по-настоящему. Лежу ещё несколько минут, глядя в потолок. Потом встаю, одеваюсь, беру пакет и иду в магазин. Потому что жизнь требует элементарного, даже тогда, когда внутри всё разобрано по кускам.