Книга Развод. Свободна по собственному приказу, страница 23 – Ирма Шер

А теперь — это мой муж.

Тело деревенеет. Будто кто-то выкачал из меня всю кровь и заменил её ледяной водой, которая медленно, волна за волной, добирается до самых кончиков пальцев. Они покалывают, мелко, настойчиво, почти невыносимо терпимо.

Я сжимаю крепче бумаги из кабинета, пока ногти впиваются в сложенный лист, и этот маленький укол боли, единственное, что держит меня здесь, не даёт рассыпаться прямо на этой улице, под этим равнодушным мартовским небом.

На меня накатывают чувства из прошлого. Всё разом. Без предупреждения, без пощады. Боль. Страх. Больничный потолок с такими же трещинами, как сегодня. Телефон в руке, который был бесполезен в те минуты, и гудки, длинные, пустые, бесконечные. И ощущение такой оглушительной пустоты внутри, что, кажется, она была больше меня самой. Она поглотила всё, что было раньше, и оставила только еле видный контур. Оболочку. Улыбающуюся, вежливую, удобную оболочку.

— Это нечестно, Антон, — говорю я, и голос мой звучит глухо. — Сваливать всё на меня одну.

— Я не сваливаю. Я говорю о факте.

— Факт. — Слово выходит с привкусом горечи, острой, будто осколок стекла на кончике языка. — О чём я вообще говорю. – Усмехаюсь с грустью, от которой хочется плакать. -- Я всегда одна с этим. Одна, как тогда, так и сейчас.

Он получает в ответ ту самую боль, которую только что разворошил во мне. Грубо, без предупреждения, будто сунул горящую палку в осиное гнездо и удивился, что получил в ответ. Я смотрю на него и впервые вижу нас обоих по-настоящему. Без прикрас, без фильтров, без того тёплого света, в котором я так любила рассматривать нас вместе. Двое на мартовской улице, друг напротив друга, с оголёнными нервами вместо кожи. С него слетела маска идеального мужа. С меня розовые очки.

И то, что под ними некрасивое. Но настоящее.

— С кем ты был тогда? — вырывается у меня, прежде, чем я успеваю остановить себя. — Когда я лежала в больнице и звонила тебе?

Тишина.

Не просто тишина, а тяжёлая, плотная, как заряженный воздух перед грозой. Я вижу, как меняется его лицо. Послойно, как будто с него сдирают одну маску за другой, и под каждой, новая.

Ноздри раздуваются от частых, рваных вдохов. Кадык дёргается, он сглатывает медленно, с усилием. Взгляд становится острее, холоднее, отточенным и опасным, как обнажённый кинжал.

А в глазах, где раньше были тёплые искорки, теперь обжигающий лёд.

Желваки медленно, тяжело перекатываются под кожей. Один раз. Другой.

Он молчит слишком долго.

— Поехали домой, — цедит он, наконец, сквозь плотно сжатые зубы. — Мне на службу пора.

Он проходит мимо меня. Не касаясь, не глядя, будто я уже стала частью пейзажа и идёт к машине. Его шаги твёрдые, ровные, уверенные. Ни тени сомнения. Ни секунды колебания.

Я стою и только сейчас замечаю, что всё это время не дышала. Воздух выходит из лёгких медленно, с усилием, будто я только что вынырнула с самого дна и ещё не решила, хочу ли обратно на поверхность.

Я задела его. За что-то настоящее, живое, тщательно спрятанное. За что-то, о чём он не скажет никогда, ни за что, ни при каких обстоятельствах.

И это его молчание страшнее любого ответа.

Потому что молчание — это уже почти признание.

В машине мы едем тихо. Городок проплывает за окном. Знакомые заборы, знакомые деревья, знакомая жизнь, равнодушная к тому, что только что произошло, между нами. Я смотрю на своё отражение в стекле и думаю, что всё, кажется, осело. Вернулось в привычное русло.