Книга Развод. Свободна по собственному приказу, страница 25 – Ирма Шер

Справилась. Вышла замуж. Улыбалась на фотографиях.

Сейчас он смотрит на меня так же, как тогда.

Как на незнакомку.

Я не могу отвести взгляд, и одновременно не могу смотреть на него. Оба этих состояния существуют во мне одновременно, раздирают меня пополам с такой методичной жестокостью, что я едва чувствую своё тело.

Ноги, вот они, стоят на асфальте. Руки сжимают ремень сумки, костяшки, наверное, белые. Лёгкие дышат, я специально проверяю, потому что не уверена. Всё работает. Всё на месте.

А внутри, будто пожар в заброшенном доме. Никто не видит. Никто не знает. Только я.

Сердце бьётся не в груди, оно бьётся везде сразу: в горле, в висках, в кончиках пальцев, в коленях. Громко, неровно, отчаянно, будто пытается выбраться наружу и убежать от этого момента раньше, чем он успеет причинить весь тот вред, на который способен. Горло сжимается. Я сглатываю аккуратно, незаметно. Только бы не сейчас. Только бы не здесь.

Пять лет я учила себя не думать о нём. Потом думать, но без боли. Потом вспоминать спокойно, как вспоминают детскую болезнь: было, прошло, иммунитет выработан.

Я думала, выработан.

Я ошибалась.

Один взгляд. Один. И всё, что я складывала по кусочкам, рассыпается. Прямо сейчас, в тихом дворе, под бледным мартовским небом, пока Антон гремит ключами у двери и не оборачивается.

Рассыпается беззвучно, и это молчание внутри, самое страшное. Кричащая боль хотя бы честна. Эта — нет. Эта сидит под рёбрами и давит, давит, давит, тихо и неотступно, как вода, которая точит камень.

Он смотрит на меня. Хмурый. Закрытый. Чужой.

Тот, кто растоптал меня, а после приказал жить дальше. Тот, чьё имя я запрещала себе произносить вслух, потому что его имя до сих пор что-то делает с моей грудной клеткой, сжимает, выкручивает, не отпускает.

Тот, которого я, оказывается, так и не забыла.

Я смотрю на него.

И улыбаюсь.

Не ему — нет. Просто так. Потому что это единственное, что я умею делать по-настоящему хорошо. Улыбаться тогда, когда внутри всё сгорает дотла.

Я разворачиваюсь и иду к Антону. Каждый шаг я делаю осознанно, выверено, тщательно притворяющийся обычным.

— Варь, ты чего застыла? — бросает Антон не оборачиваясь.

— Просто задумалась, — говорю я.

Голос ровный. Спокойный. Почти настоящий.

И только я одна знаю, что за этим голосом настоящее пепелище. И что человек, который его устроил, стоит в десяти шагах за моей спиной и даже не подозревает, что только что сжёг меня заново.

Антон ничего не замечает. Ни то, как я молча иду за ним. Ни моего напряжения, что я стараюсь скрыть. Он открывает дверь и уходит в спальню переодеваться.

Через час он уходит. Молча. Не хлопая дверью. Он слишком горд для таких жестов. Просто закрывается с тихим щелчком, который звучит громче любого скандала. Он всё ещё злится. Я это чувствую спиной, затылком, каждой клеточкой тела, за годы научившейся считывать его настроение раньше, чем он сам его осознаёт.

Но мне не стыдно.

Я повторяю это себе, -- не стыдно. И прислушиваюсь к тому, как это ощущается внутри. Эхо, от которого все дрожало раньше, уже нет.

Я сорвалась при всех, да. Сказала вслух то, что копила так долго, что оно уже начало менять форму, превращаться во что-то тёмное и тяжёлое, что не выходит наружу само.

Слова вырвались, резкие, настоящие, без красивой обертки, и мне жаль только одного. Что Антон так и не услышал их. Обиделся на форму, даже не добравшись до содержания.