Книга Притворись моим, страница 38 – Сэлли Собер

— Сейчас… - шепчет, и я чувствую, как его пальцы дрожат, как всё его тело содрогается в унисон с моим.

Волна накрывает внезапно — я кричу, впиваясь ногтями в его плечо, а он глухо стонет, прижимаясь ко мне всем телом, дрожа всем существом. Мы оба дрожим, задыхаемся, пытаемся удержаться на краю этого ослепительного взрыва.

Когда последние отголоски наслаждения стихают, Макс медленно опускает мою руку, но не отпускает — держит в своей, прижимая к груди. Его сердце колотится под моей ладонью, такое же бешеное, как моё.

Мы оба тяжело дышим, пот стекает по вискам, волосы липнут к лицу. Он наконец поднимает голову, смотрит на меня — и в его глазах больше нет ни вызова, ни игры. Только что‑то глубокое, настоящее.

— Ты… - начинает, но замолкает, словно не находит слов.

Я улыбаюсь — устало, но искренне.

— Я здесь, — шепчу.

Он закрывает глаза, прижимается лбом к моему лбу, и мы остаёмся так — переплетённые, измученные, но наконец‑то настоящие.

Ещё минут через пятнадцать возвращается Богдана и, взяв с нас клятву, что мы точно помирились, выпускает наружу. А мы помирились. И видит Бог, это моё самое лучшее применение в жизни.

Мы занимаемся, едим сырники, а затем я звоню Васе, чтобы тот меня забрал.

Честно, я даже не знаю, как себя теперь вести с Максом. Вроде ничего, по меркам взрослых людей, не случилось. Но тогда почему в своей голове я уже заявила на него свои права?

— А вот и явилась, маленькая потаскушка! - Отец начинает кричать прямо с порога, не успеваю я даже попасть в глубь дома. - Антон нам всё рассказал. Трахнулась с каким-то нищебродом, а потом ещё и сама бросила Тошу! Гадина! Чему я тебя учил?! - Сердце проваливается в желудок, и я успешно его перевариваю. Это конец.

Ульяна.

— А вот и явилась, маленькая потаскушка! - Отец начинает кричать прямо с порога, не успеваю я даже попасть в глубь дома. - Антон нам всё рассказал. Трахнулась с каким-то нищебродом, а потом ещё и сама бросила Тошу! Гадина! Чему я тебя учил?! - Сердце проваливается в желудок, и я успешно его перевариваю. Это конец.

— Пап, стой, потише, я сейчас всё объясню. - Пытаюсь остановить его гнев, но, кажется, тормозить уже некуда.

— Что тут объяснять?! - Замахивается. Я сжимаюсь в комок, словно ёж, но это не помогает. Ладонь отца всё равно припечатывает мне на щёку.

— Пап, пожалуйста… - голос дрожит, в глазах щиплет от слёз, но я заставляю себя не плакать. Не здесь. Не перед ним.

Он делает шаг ко мне, лицо искажено гневом, пальцы сжимаются в кулаки.

— «Пожалуйста»? Ты это Тоше должна была говорить, а не мне! Ты опозорила семью! Ты хоть понимаешь, что теперь будет? Все будут тыкать пальцем: «Вот дочь Мамаевых, которая с уличным бродягой путается!»

Я втягиваю голову в плечи, но не отступаю. Где‑то внутри, сквозь страх, пробивается злость.

— Он не бродяга, - говорю тихо, но твёрдо. - И я не опозорила никого. Я просто… просто влюбилась. - Может хотя бы это поможет мне отмыться от его злости.

— Влюбилась?! - отец хрипло смеётся, и этот звук режет хуже пощёчины. - Влюбилась она! Да ты даже не знаешь, что это такое! Тебе мозги надо было вправлять ещё год назад, когда ты начала эту клоунаду с самостоятельностью!

Из гостиной выходит мама — бледная, с дрожащими губами. Она не смотрит на меня, только на отца.