Книга Пропасти улиц, страница 95 – Любовь Левшинова

Татум округлила глаза от неожиданности вопроса, неловко фыркнула.

— Ну, такое.

Дрейк поджала губы, заметив тщательно скрываемую улыбку на губах Андрея Игоревича, ничего не сказала. Пусть думает что хочет.

— И какие у вас отношения? – как бы невзначай поинтересовался Старицкий, не заглядывая Татум в глаза, чтобы не спровоцировать и не спугнуть.

Он видел: на несколько секунд с лица Дрейк сползла маска апатичного безразличия и необоснованного превосходства – она боялась. Ей было жутко страшно, но страх этот был не перед другими, а перед собой. Она боялась что-то вспомнить, осознать, принять.

— Я не буду говорить слово «секс», но вы понимаете, о чем я. – Дрейк криво ухмыльнулась, медленно выдохнула: сердце начало неприятно быстро биться.

— Расскажи о нем, – повторил Старицкий, складывая руки в замок на животе.

Дрейк закатила глаза, но решила, что пустая болтовня отвлечет ее от того, над чем действительно стоило подумать.

— Он – сплошной афродизиак. Он далеко не красавчик, его друг Марк куда более смазливый. Но от него так и веет сексом, а когда он улыбается, твердо на ногах устоять сложно. – Она говорила как бы нехотя, искоса наблюдала за реакцией психолога и методично ломала ноготь на правой руке. – И меня бесит. Бесит, что умом я понимаю, что он мальчишка, дурак, бабник и так далее, но сердцем… Этот пульсирующий кусок мяса всю жизнь меня подводит, – зло выдохнула Дрейк. – Потому что я ненавижу таких, как он. Тут либо страсть, которая быстро гаснет, либо ненависть. С такими, как он, всегда все через край. Всегда их везде много. Сплошная максимальная точка.

— Может, потому, что это не он такой, а ты такая?

Дрейк нахмурилась. Она плохо читала эмоции по глазам, но была уверена: в глазах Андрея Игоревича проскользнуло отчаянное ликование. Неудивительно, ведь она долго на сеансах порола откровенную херню, мешая подобраться ближе. Потому что ей нравился ее образ – искренняя фальшивка. И хорошего понемножку.

Пора сжигать мосты. Он слишком далеко зашел.

Татум не откроет душу незнакомому человеку только потому, что так сказала мама.

— Больше ничего не скажу. Не вижу, чтобы мне помогали беседы с вами.

Андрей Игоревич нахмурил брови: его это откровенно бесило.

— Можешь идти, – сухо бросил Старицкий. – Я не собираюсь тратить время на человека, который не может воспринимать ничего всерьез и ведет себя как ребенок. – Он был холоден и спокоен, смотрел на Тат стальным взглядом, от которого хотелось поежиться.

Татум улыбнулась, поднялась с кресла, направилась к выходу. Когда «разрешают» уйти, Дрейк шансом не брезгует.

Но в животе отчего-то разлилось неприятное чувство обиды.

Как ребенок?

Нет, вряд ли: ее детство кончилось когда? На первых похоронах? На первой стопке сорокаградусного? Какой критерий для определения ее несерьезности использовал этот кретин-психолог? Как будто он сам лучше.

Да кому это вообще надо?

— Знаете что? – Тат резко остановилась, развернулась на каблуках, подходя к мужчине. – Вы ничем не лучше меня.

Баржа кренилась влево. Мутные всплески волн топили уголь, руль держался на леске.

Она проигнорировала его поднятые в вопросе брови, кинула пальто вместе с сумкой на кресло, с которого встала десять секунд назад. Сама села на журнальный столик и вперилась в Андрея Игоревича упрямым, раздраженным взглядом.