Книга Пропасти улиц, страница 93 – Любовь Левшинова

В Дрейк было то, что называют природным магнетизмом. То, что хочется раскрыть, отгадать, подчинить – обязательно подчинить, потому что Старицкий не знал о Татум ничего. За шесть сеансов он не подобрался к ней ни на шаг.

Татум не молчала – она говорила, но уже четыре раза мужчина ловил себя на мысли о том, что хочет хорошенько встряхнуть ее за плечи и проорать прямо в ухо: «Хватит издеваться, расскажи мне, мать твою, уже что-то стоящее!»

Общение с Татум Дрейк походило на сон: вроде все ясно, нет секретов, но чувствуешь, что где-то есть подвох, тайна, то, что тебе не показали. Это было интересно.

Татум говорила много, но в то же время не говорила ничего.

Она рассказывала ему, что у нее очень ломкие ногти; что она красится только водостойкой тушью, потому что даже при несильном ветре у нее слезятся глаза; что любит фруктовый чай и сладкое. Много сладкого. Еще Андрей Игоревич узнал, что Татум на дух не переносит все, что связано с тыквой, любит составлять рейтинги и что он, Старицкий, на первом месте среди ее знакомых психологов.

Очень мило, кстати.

Татум говорила, что она часто врет, любит шоколад, презирает лицемеров и ее тянет к людям с чувством юмора.

Андрей Игоревич тогда еле сдержался, чтобы не пошутить.

Но, несмотря на весь этот бред, Старицкий знал, что за этими взглядами глаза в глаза было что-то более значимое, чем цвета ее лака для ногтей на каждый день.

Андрей Игоревич тихо вздохнул, поправил рукав рубашки, пока Дрейк шла к столику с напитками. Сегодня Тат выглядела опрятно. Обычно была… помятой. Но не неряшливой, а какой-то… живой.

Татум постоянно выглядела так, будто он ее за шкирку вытянул из вихря под названием «жизнь», усадил перед собой в кресло и заставил рассказывать о проблемах.

И она оставалась и говорила с ним, но только потому, что это было еще одним увлекательным приключением. По окончании сеанса Дрейк вновь упорхала через открытые двери и никогда не говорила правды.

Поначалу Старицкий думал, что у Дрейк в семье имеет место домашнее насилие: Тат всегда ходила с синяками. Они были везде: на запястьях, шее, плечах и предплечьях, – Дрейк их особо не прятала, так, прикрывала ради приличия, но не стыдилась.

Подозрения развеялись после небольшого теста: когда Андрей Игоревич специально за спиной Тат уронил на пол кружку и та разбилась, Дрейк не дернулась. Лениво повернулась, закатила глаза и пробурчала себе под нос: «А я думала, это у меня руки из жопы».

Тогда Старицкий понял, что девчонка просто умеет развлекаться.

Татум прищурилась, бросила быстрый взгляд на полку с книгами: все стояли на своих местах. Она усмехнулась: хоть сегодня он не треплет ей нервы.

— Расскажи о последних переменах в твоей жизни. Они ведь есть? – Старицкий посмотрел на нее исподлобья: ему претила мысль устанавливать контакт еще четыре сеанса, ему нужны были ответы сейчас.

Татум лишь одернула край юбки, вскинула подбородок, смотря то ли сквозь него, то ли в душу. У нее глаза были глубокого шоколадного оттенка, и взгляд тяжестью в несколько тонн ложился на плечи и тянул вниз.

— Отчасти. – Она покрутила кольцо на средней фаланге пальца, раскачивая носком туфли в такт мелодии, известной ей одной.

Еле удерживала себя от того, чтобы начать соскребать с ремешка часов кусочки кожи. Не потому что нервничала. Нет. Ей просто было скучно.