Книга Пропасти улиц, страница 94 – Любовь Левшинова

— Расскажи о чем-нибудь, что было у тебя нового за последний месяц, – мягко произнес он, специально не замечая ее нервозности.

Дрейк не могла сидеть на месте, если энциклопедия на полке стояла не там, где надо. Ее бесил журнальный столик, если тот стоял на пять сантиметров дальше обычного. Но она не была перфекционистом.

У нее не было тревожного расстройства, обсессивно-компульсивного расстройства или пограничного. Были лишь обсессии, помогавшие держать картину мира в определенных рамках. Она наделяла смыслом незначительные вещи, чтобы держаться на плаву. Старицкому было интересно, когда это началось. И почему. Или после чего.

Когда Тат отвечала на вопросы, она не замечала дополнительную ложку в сахарнице или то, что сегодня Старицкий надел часы на правую руку. Не считала пуговицы на его рубашке и спокойно бросала пальто на пол в прихожей; Дрейк морщилась от слоя пыли на его подоконнике, но не замечала чашку со сколом на ободке.

С такими, как Дрейк, не бывает просто. С такими, как Дрейк, бывает интересно, но не просто. Строптивость – одна из черт ее характера, которая манила и отталкивала одновременно. Но Старицкому она нужна была не для этого.

— Ну… – задумчиво протянула Татум, касаясь пальцами подбородка, будто и вправду анализировала изменения своего бытия. – У меня появился регулярный и просто охренительный секс.

Андрей Игоревич подавился слюной.

Дрейк улыбнулась.

Старицкий давно отметил, что Татум любит смущать людей.

— Это не негативный опыт, уже хорошо. Но я вижу, что тебя что-то тревожит. Расскажи об этих выходных. – Андрей Игоревич настаивал на своем, крутил в пальцах ручку, смотрел Татум в глаза, не давал соскочить с темы.

Он выстрелил наугад и попал в цель.

Дрейк на секунду замерла: как он узнал? Быстро отпила из кружки чай, громко прихлебывая, кинула смазанный взгляд на настенные часы: осталось тридцать минут. Села обратно в кресло.

— Вы правы, вчера был необычный вечер. – Она с тихим звоном поставила чашку на блюдце, затем – на журнальный столик, подаваясь корпусом вперед. Дрейк облизнула губы от остатков приторно-сладкого чая, откинулась в кресле, закидывая ногу на ногу. Медленно, чтобы Старицкий почти увидел цвет ее белья в разрезе. Или его отсутствие – с такими, как Тат, нельзя быть уверенным наверняка. – Друг пригласил меня на благотворительный вечер своей семьи. – Она поправила ворот красной хлопковой рубашки, пальцами надавила на шею, разминая затекшие мышцы. – Много всего произошло. – Знакомство с родителями и секс в туалете, например. – Да, вечер был насыщенным. Весьма.

Она запнулась, опуская руку, будто ей надоело играть. И ей действительно надоело: помимо обаятельной улыбки Вертинского, Тат вспоминались холодные глаза нового знакомого Святослава, а с ним и то дерьмо, в которое опять может превратиться ее жизнь. И что делать, она совершенно не представляла: слишком мало было информации.

«Интересно, что же делать в такой ситуации, – ехидничал внутренний голос. – Хм, может, поговорить с психологом? Да нет, бред какой-то».

Татум закатила глаза в ответ на реплику собственного подсознания, поерзала в кресле. До конца сеанса осталось двадцать семь минут.

— Расскажи мне про своего друга, – мягко произнес Андрей Игоревич. – Он тебе дорог?