Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 40 – Евгения Райнеш

— И что я могу для вас сделать? — прозвучало несколько ернически, но я уже почти сдался.

Гаевский был прав. И на уровне глубинного подсознания я понимал, что этот дурацкий платок с корявой вышивкой имеет очень большое значение, и с фактами не поспоришь: у Тави был мотив выпустить Тора. И она вполне могла до знакомства со мной находиться в Яруге.

— Расскажите мне честно все, что знаете.

И я опять повторил то, что выложил при первом знакомстве. Очень не хотелось ввязывать сюда Чеба, но я не успел придумать ничего, чтобы утаить его странное швыряние камнями накануне трагедии, а без этого факта все остальное не складывалось. Например, почему я не мог утверждать со стопроцентной уверенностью о невиновности Тави.

— Это просто детская шалость, — заверил я Гаевского. — И, поверьте мне, Тави не из тех матерей, которые, сломя голову, кидаются на защиту детей. Единственное…

— Вас это тревожит, — сделал выводы управник. — Несмотря на все заверения.

Когда я закончил, вонь стала настолько явной, что на нервы уже не списывалась.

— Вы не замечаете, как тут несет гнилью? — под конец своего рассказа я не выдержал.

— Это? — Гаевский рассеянно махнул рукой. — Холодильники недавно испортились. Там много лет хранился запас мяса для зверинца. Никто не забрал его, судя по всему, пока здесь не вырубило свет, оно лежало замороженным.

— Несколько лет? — удивился я.

— Это-то и наводит на мысль, что все здесь не так уж и заброшено. Кто-то бывает в этом месте. Или бывал. А недавно во время грозы электрические столбы повалило. Никто восстанавливать, понятно, не стал. Да не смотрите вы так, я случайно узнал. Во время первого своего визита наткнулся на грибников из ближайшей деревни. Они мне все и рассказали: и были, и небылицы.

— Знаете, Юлий… — от этого жуткого запаха я едва держался на ногах. — Не знаю, как вы, а я не успел позавтракать…

— Тошнит? — с деланной заботой осведомился управник. — Так давайте на выход. И еще раз прошу: называйте меня Гай.

Называть его Гаем не хотелось, а вот на выход — очень. Я почти выпал на свежий воздух, и спертый запах еловой сырости показался раем. Тошнота, поднимаясь от солнечного сплетения, плескалась в горле. Выворачиваться на глазах у Гаевского я не собирался, поэтому, сдерживая позывы, метнулся в запыленные кусты сирени, окружавшие лечебницу. Неожиданно выпал в довольно широкий внутренний двор и чуть не врезался в каменную статую льва.

В отличие от невнятных гипсовых фигур — поврежденных ветром, дождями и солнцем, эта сохранилась очень хорошо. За ней по непонятной причине до сих пор заботливо ухаживали: аккуратно скошенный пятачок выделялся в густом разнотравье двора. Ни паутины, ни птичьего помета, ни даже трещин на статуе. На невысоком постаменте стояла банка с живыми гвоздиками, только чуть тронутыми увяданием по краям лепестков.

Под гвоздиками на светлой табличке золотыми вензелями было выведено:

«Гор. 1998–2012»

А чуть ниже совершенно хулигански, по сравнению с торжественной вязью, кто-то прямо на мраморе накарябал «Спи спокойно, дорогой сынок».

— Это могила, — неожиданно произнес за моей спиной Гаевский.

Кажется, он был удивлен не меньше. А меня перестало тошнить.

На обратном пути я всю дорогу разглядывал в телефоне снимки статуи. Не знаю почему, но что-то в ней было такое… Сложно объяснить, что именно, но явно — особенное.