Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 124 – Евгения Райнеш

Но при чем тут Тави?

Я запихал один из платков в карман в надежде разобраться позже. Засунув подмышку косметичку, полез смотреть фотографии.

В молодости бабАня была невероятной красавицей. Такой, что даже от черно-белых фото у меня захватило дух. Она четко выделялась на групповых снимках, которых оказалось много: люди в белых халатах то на одном больничном крыльце, то на другом. Сначала совсем молоденькая, невероятно хорошенькая Анечка, затем — прекрасная Анна Александровна. Я не мог назвать эту женщину бабАней. Точеная фигурка даже под бесформенным белым халатом, огромные глаза, безбрежный, чуть застенчивый взгляд. Нежный овал лица, аккуратный, совсем чуть-чуть вздернутый нос. Что-то было в ней от моей Тави. Легкость, воздушность, врожденное очарование. Только в отличие от летавицы, земная женщина излучала надежность и основательность. И с годами на фотографиях это проявлялось все больше. За минуту я проследил, как серьезнее становился ее взгляд, жестче, пронзительнее. В какой-то момент почудилось, что Анна смотрит именно на меня: с потусторонней печалью, оттуда, откуда не возвращаются. Я быстро пролистнул эту страницу.

Следующие фото показались мне странными. Анна явно стояла или сидела перед объективом с каким-то человеком, все ее позы говорили о том, что рядом с ней есть кто-то еще. Но там никого не было. Анна склоняла голову на воздух, держала под локоть пустоту, интимно улыбалась, глядя в никуда. Я завис на несколько секунд, пытаясь понять, что происходит. Если бы на снимке собирались убрать кого-то, то замазали бы. Конечно, сейчас существует фотошоп, но фото явно были такой давности, когда еще никто и знать не знал о графических редакторах. Это явно снималось на пленку, проявлялось в лаборатории, печаталось на плотной фотобумаге. Некоторые фото пожелтели по краям. И на каждом из них Анна Александровна общалась с пустотой.

Я, почему-то воровато оглянувшись и прошептав «Прости, Анна», вытащил из альбома один из этих снимков и положил его в косметичку с документами. На следующей странице меня ждал очередной сюрприз.

Анна счастливо улыбалась, держа на коленях малыша. И потом этот мальчуган менялся от снимка к снимку, вытягивался в рост, терял младенческую припухлость. Половина альбома занимали изображения этого мальчишки. Через две-три страницы они уже стали цветными. Бледные краски становились все ярче, а фото — качественнее. Последний снимок был сделан на его четырнадцатилетие. Я понял это точно, так как там он, улыбаясь от уха до уха, в клоунском колпаке держал в руках торт с четырнадцатью свечами, я посчитал. На этой фотографии, последней в альбоме, именинник почему-то показался мне смутно знакомым.

Сын? Но я общался с соседкой довольно плотно уже три года, а такое не скроешь, уж я-то точно знаю.

Может, это один из тех малышей, которыми бабАня нянчилась? Мне ничего не было известно о наличии еще каких-то воспитанников, кроме Чеба, но мое незнание не означало, что такого не могло быть. Если пацан — ее подопечный, то бабАня его безумно любила. Не знаю как, но ощущалось это даже сквозь время и старую фотобумагу. После фотографии с тортом альбом иссяк. Несколько пустых страниц коричневого старого картона, обтрепанного по краям. Словно с исчезновением мальчишки закончилась жизнь.