Книга Дом призрения для бедных сирот, страница 52 – Лилия Орланд

Он преградил мне путь, навис сверху и басом спросил:

— Кто такая и по какому вопросу?

Я даже сделала шаг назад. Уж больно грозно выглядел этот охранник. Хотя судя по форме, скорее, швейцар. Если между ними есть разница.

В мыслях тоненький голосок советовал пропищать: «Пустите, дяденька», с трудом удалось от него отмахнуться. Не до шуток сейчас.

— Здравствуйте, — я, наоборот, постаралась, чтобы голос звучал максимально серьёзно, по-взрослому. — Меня зовут Аделаида Вестмар, я директриса сиротского дом призрения и приехала к господину градоначальнику по делам приюта.

— Ха, директриса! — не поверил швейцар, даже головой покачал, словно я рассказывала ему небылицу. — Каких только сказок не навыдумывают, лишь бы внутрь попасть.

— Почему это сказок⁉ — возмутилась я, понимая, что всё идёт не по плану. — У меня серьёзное дело.

— Все вы так говорите, умоляете, просите, а потом вас по этажам вылавливать приходится, да из спальни господина.

— Вы не имеете права так со мной разговаривать! Я должностное лицо!

— Ну-ну, — хмыкнул швейцар, окидывая меня говорящим взглядом. — Оно и видно.

Я постаралась представить себя со стороны. И получилось, что действительно официального во мне мало: ношеный армяк на пару размеров больше, из-под него выглядывают полы плаща, рукавицы тоже большие, мужские даже по виду, потёртый портфель без ручки под мышкой.

Я открыла портфель и вытащила бумаги.

— У меня документы о назначении директрисой есть, — начала перебирать листы замерзающими пальцами. Не думала, что придётся объясняться уже на уровне швейцара.

С трудом отыскала нужный документ, подняла вверх и подержала несколько секунд, чтобы грозный привратник мог прочесть моё имя и фамилию. Однако и это не сработало.

— Вы мне бумажками-то своими в рожу не тыкайте, я этих театров ваших уже полно насмотрелся, — он провёл широкой ладонью над головой, демонстрируя, докуда это самое «полно» достаёт. А потом резюмировал: — К господину градоначальнику не пущу, можете хоть «казачка» станцевать, хоть «цыганочку» с выходом.

Ситуация выходила из-под контроля, и я не знала, как её вернуть в цивилизованное русло, когда мои слова не ставят под сомнение самым возмутительным способом.

Поэтому я прибегла к последнему средству. Где-то в глубинах памяти жило убеждение, что оно действенно всегда и везде.

— Позовите своего начальника! — грозно велела я. — Буду говорить с ним!

Того что случилось дальше, я никак не могла ожидать.

Швейцар простёр надо мной свою огромную лапищу. Я запрокинула голову, пытаясь понять, что он делает. Пока соображала, мужик схватил меня за ворот и чуть приподнял, ну прямо как котёнка. А затем развернул и силой повёл обратно к ступеням.

— Барышня, не доводите до греха. Одумайтесь! — увещевал он меня по пути. — Не заставляйте с лестницы вас спускать. Идите-ка лучше домой, да приданое готовьте. Замуж вам надо, чтобы глупостей в головке копилось поменьше.

С этим напутствием швейцар оставил меня у верхней ступеньки. Краснея от стыда и злости, я обернулась. Мужик спокойным шагом возвращался к двери, будто ничего и не случилось. Подумаешь, чуть барышню, как он выразился, с крыльца не спустил. Причём даже слышать не захотел о моём статусе, а госпожой меня назвать ему даже в голову не пришло.