Книга Шёлковый переплёт, страница 149 – Натали Карамель

Она осталась одна. Не с пациентом, а с человеком. С человеком, чья кровь пахла теперь и ее страхом, и ее ответственностью. Она осталась одна с последствиями. С человеком, который только что мог умереть. Из-за нее. Только треск углей в жаровне да их собственное неровное дыхание нарушали покой.

Ари все еще сидела на полу рядом с ним, ее спина была прямой, но все внутри будто превратилось в комок ледяной ваты. Теперь, когда адреналин спал, ее накрыла волна такой дрожи, что зубы выбивали дробь. Она видела перед собой его побледневшее лицо, повязку, на которой уже проступало алое пятно, его руку, беспомощно лежавшую на одеяле. И ощутила тупую, раздирающую боль в боку — там, где лезвие оставило свой жгучий след. Каждое движение отзывалось огнем, но она стиснула зубы. Его боль была важнее.

Не в силах больше это выносить, она встала, намочила в тазу с прохладной водой чистую ткань и, опустившись на колени рядом с ним, осторожно, с бесконечной нежностью, начала протирать его лоб, виски, шею. Смывая пот и копоть боя.

Ее пальцы дрожали. По щеке, вопреки всем ее попыткам сдержаться, скатилась слеза, упав ему на запястье.

— Вы не должны были... — прошептала она, и голос ее сломался. — Вы могли погибнуть.

Он лежал с закрытыми глазами, но ее слеза, казалось, обожгла его кожу. Он медленно приоткрыл веки. В его взгляде не было ни тени упрека, ни сожаления. Была лишь глубокая, бездонная усталость и что-то еще, от чего у нее перехватило дыхание.

Он слабо пошевелил здоровой рукой и поймал ее кисть, все еще сжимавшую влажную тряпицу. Его пальцы были горячими. Он притянул ее руку к своей груди и прижал ладонью прямо над сердцем — точно на то место, где под тонкой тканью ханбока лежал маленький, уже пропитавшийся его теплом, шелковый мешочек с травами. Два ее дара — мимолетный аромат утешения и теперь вот эта, дрожащая от ужаса ладонь — лежали теперь в одном эпицентре, прямо над источником его жизни.

Под ее ладонью билось его сердце. Сильно, ритмично, живое.

— Твоя жизнь, Ари, — произнес он тихо, но так четко, что каждое слово отпечаталось в ее сознании, — для меня дороже моей собственной.

Она замерла, не в силах пошевельнуться, чувствуя под рукой тепло его кожи и твердый ритм жизни.

— Потерять тебя... — он сделал паузу, и в его глазах мелькнула тень той самой, немыслимой пустоты, — это единственная смерть, которой я боюсь.

Он не сказал «я люблю тебя». Эти слова были бы слишком просты, слишком малы для того, что висело в воздухе между ними. Но в его голосе, в его взгляде, в железной хватке, удерживающей ее руку у своего сердца, было все. Была клятва, было признание, была безоговорочная ценность, которую он ей присвоил — выше своего положения, выше долга, выше самой жизни.

Еще одна слеза скатилась по ее щеке, но теперь это была слеза не страха и не вины. Это было облегчение, радость и мучительная, всепоглощающая нежность. Она не пыталась ее скрыть.

Он поднял свободную руку и большим пальцем, грубым и нежным, стер слезу с ее кожи.

— Не плачь, — прошептал он. — Я жив. Благодаря тебе. И я ни о чем не сожалею.

Они не целовались. Не обнимались. Он лежал раненый, а она сидела на коленях рядом, ее рука все еще лежала на его груди, чувствуя каждый удар его сердца — самого честного признания, которое только может сделать человек. Больше не было «его» мира и «ее» тайны. Была общая рана, общий страх, общее тикающее в темноте сердце. Их жизни, как нити, спутались в тот миг, когда он бросился под дротик, а она стала рвать свою одежду на жгуты. Распутать это было уже невозможно. Да они и не пытались.