Книга Попаданка в 1812: Выжить и выстоять, страница 43 – Лилия Орланд

— Я думала, русские злые, а французские хорошие, потому что мадмуазель Лебо никогда не кричала. Она меня учила. Мы говорили французский, чтобы я знала хорошо. Чтобы папА был доволен. А потом слуги кричали русский, а ещё били мадмуазель Лебо. Она сказала: «Cours dans les bois et cache-toi, Marie»[1]. Я не хотела бежать без мадмуазель Лебо. Я хотела с мадмуазель Лебо бежать. Но папА сказал, слушаться мадмуазель Лебо. Я слушалась и побежала. А она кричала громко-громко. Так страшно было.

Где-то на середине рассказа Маша начала всхлипывать, ей не хватало дыхания, чтобы продолжить это чудовищное повествование. Я прижала её к себе. Бедная малышка. Собственная прислуга взбунтовалась против её няни, и сама Мари только чудом не осталась навсегда в лесу.

Зато становится понятно, почему она отказывалась говорить по-русски. Слишком перепугалась носителей языка и стала ассоциировать его с опасностью.

Спустя несколько минут она спросила.

— Мадмуазель Лебо теперь на небе?

— Я не знаю, маленькая, – я вздохнула. – Но постараюсь выяснить, обещаю тебе, Мари.

— Французские тоже плохие, как русские? – вдруг прозвучало неожиданное.

— Почему ты так решила? – спросила я осторожно.

— Тот дядя говорил плохие слова про нас и ещё смеялся. Он тоже злой. И ещё другой, на лошадке, хотел сделать нам больно.

— Зайка, – подбирать слова было очень сложно, но я постаралась объяснить то, что и сама не всегда понимала: – Язык, на котором говорят люди, здесь ни при чём. Просто есть хорошие, есть плохие, а есть те, кто испугался и поэтому сделал что-то плохое.

— Как ты знаешь, кто хороший, кто плохой? – Мари отодвинулась, чтобы заглянуть мне в лицо. Это был очень важный вопрос. И ответа на него у меня не было.

— Я не знаю, – призналась со вздохом. – Я стараюсь смотреть на поступки. Если человек помогает другим, заботится о них – он хороший, а если думает только о своём благе – с таким стоит быть осторожнее.

— Ты хорошая, – сообщила она с таким серьёзным видом, что захотелось улыбнуться.

— Почему ты так думаешь?

Продолжая сохранять невероятно серьёзный тон, Мари сжала кулачок и начала разгибать пальцы.

— Ты добрая, ты мне дала свою ветчину, ты не кричишь…

Я не выдержала и рассмеялась:

— Железные аргументы.

Смущённая моим смехом Маша снова меня обняла. Так крепко, что мне пришлось разжать её руки.

— Ты меня задушишь, потому что я не кричу? – попыталась пошутить я.

— Не задушу, – улыбнулась малышка и призналась: – Я тебя люблю.

А потом быстро поцеловала меня в щёку.

— Я тебя тоже люблю, – ответила совершенно искренне и, чтобы окончательно прогнать минорный настрой, направила на малявку ладони с растопыренными пальцами и сообщила грубым голосом: – А ещё я люблю щекотаться.

После первой же щекотки Маша захихикала и отбежала в сторону. Я направилась за ней, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу и позволяя зайти мне за спину. Теперь уже Мари стала щекотателем, а я убегала от неё, причитая нарочито испуганным голосом.

— Барышня? – донеслось из камышовых зарослей, скрытых серыми сумерками. – Это вы туточки шумите?

Я узнала голос Лукеи и откликнулась:

— Мы.

Маша испуганно застыла. Весёлое выражение мгновенно покинуло её лицо.

— Это Лукея, я думаю, что она хорошая. Смотри, – я тоже сжала кулак и принялась разгибать пальцы. – Она помогла, когда меня ранили. Она заботится обо мне и о тебе – нашла одежду. А ещё сварила вечером кашу. Правда, ужасно невкусную.