Книга Попаданка в 1812: Выжить и выстоять, страница 41 – Лилия Орланд

Мы остановились в нескольких шагах от него. Француз ожёг нас ненавидящим взглядом. Я крепче сжала Машину ладонь, сожалея, что согласилась.

— Спроси-ка его, девонька, кто он такой?

– Qui es-tu?[1]– послушно повторила малявка своим тоненьким голоском.

Француз вперил в неё удивлённый взгляд.

– Qui suis-je? Qui es-tu? [2]– произнёс он и расхохотался: – On a déjà tué tous les nobles adultes? Il n'y a plus que des paysans stupides et des enfants?[3]

Пленный посмотрел мне в глаза, презрительно искривил губы и, сплюнув нам под ноги, отчётливо произнёс:

— Merde russe!

— Что он сказал? – нетерпеливо спросил Кузьмич.

Маша показала мне, чтобы я нагнулась, и зашептала на ухо.

— Дядя сказал, что умных они убили, а мы глупые. И ещё… – она замялась, а потом спросила: – Можно сказать плохое слово?

Я покачала головой.

— Не надо.

— А дядя сказал…

Урядник выжидающе смотрел на меня.

— Думаю, ничего важного он не сказал, – немного поразмыслив, решила я. – Угрозы, оскорбления и прочая ерунда, которую в пятилетнем возрасте не стоит слушать.

— Вот вражина! – Кузьмич выругался сквозь зубы и кивнул братьям.

Один из них ударил француза в грудь прикладом. Тот захрипел, закашлялся, заваливаясь на бок. Братья схватили его за связанные за спиной руки и дёрнули вверх. Он тонко вскрикнул, во рту показались окровавленные зубы.

Мари резко отвернулась, снова уткнувшись лицом мне в подол. Я покачала головой.

— Хватит с неё. Маша – ещё ребёнок, она не должна видеть подобное, тем более участвовать в этом.

— Дык война идёт, Катерина Павловна, – сам Кузьмич наблюдал за пленным равнодушно, его не волновала кровь. – Мы энтих хранцузов к себе не звали. Нападать на нас не просили. Они сами пришли, баб с дитями режут направо и налево. А я должен с этим нехристем панькаться?

Казак был прав. Тысячу раз прав.

Но нельзя требовать от пятилетнего ребёнка допрашивать окровавленного пленного. Иначе, чем мы будем отличаться от французов?

— Нельзя мучить ребёнка! – уверенно заявила я, добавляя: – Неужели в вашей казачьей сотне нет ни одного человека, который может перевести слова француза?

— Да нет у меня никакой сотни, – Кузьмич с досадой махнул рукой. – Дальше ушли, а я остался под сосёнкой лежать у деревни ихней.

Он кивнул на братьев, пытающихся усадить пленного. Француз, похоже, потерял сознание и валился обратно на траву.

— По голове меня поганец хранцузский жахнул. Все думали помёр, я и сам думал. Пока в землянке не очухался. Деревню ихнюю пожгли, они партизанить вздумали, токмо не умеючи особо не напартизанишься. Ну я их подучил маленько. Мы уж, считай, месяц партизаним. Сначала вестовых ловили, потом засады стали устраивать. Мародёров давеча потрепали. Оружием разжились. Теперь думаем переодевание устроить, чтоб, значит, хранцузы поближе нас подпустили. Сейчас вот одёжу ихнюю в порядок приведём, лошадок подловим и двинемся.

Я слушала рассказ Кузьмича и наблюдала за действиями братьев, которые в очередной раз прислонили француза спиной к дереву, но он снова начал заваливаться.

— Да куда вы его...! – выругался урядник. – Помер наш язык, хватит его чухать. В канаву тащите!

Мне хотелось убежать, спрятаться, залезть с головой под одеяло и крепко закрыть глаза. Так не должно быть. Это неправильно. Люди не должны убивать людей просто так, походя, основываясь лишь на иной национальности, языке или вере – неважно.