Книга История Кузькиной матери, страница 124 – Марьяна Брай

Я отложила вилку, откашлялась и улыбнулась мужчине самой искренней, самой честной улыбкой.

Извинения от Марии Петровны… Это было настолько неожиданно, что я даже не сразу нашлась с ответом. Кажется, события той ночи перевернули не только мою жизнь, но и расстановку сил в их семье.

В душе затеплилось что-то приятное и уютное. Как я могла не понять, что эта, хоть и властная, самолюбивая женщина желала добра своему сыну? Ведь я тоже, наверное, согласилась бы на подлость, если бы хоть что-то угрожало моему ребёнку.

Пообещав подумать и выбрать время для визита, поспешила откланяться и, сославшись на дела, оставила Василия с Кузьмой.

Я собиралась к Елизавете Глебовне, тщательно выбирая платье и стараясь унять дрожь в руках.

Она неожиданно возникла и не хотела униматься, когда Василий сообщил мне новость, окончательно подведшую черту под моим прошлым.

— Их увезли, Алла, – сказал он тихо, стоя у окна и глядя на заснеженную дорогу. – Сегодня утром. И вашу сестру Анастасию, и всю эту банду.

Я замерла с муфтой в руках. Сердце пропустило удар: не от страха, а от какой-то щемящей горечи. Всё-таки эта девушка была сестрой Алле. Наверное, я хотела бы иметь сестру или брата.

— Куда? – только и смогла спросить я.

— В Петербург. Дело вышло за рамки губернии. Теперь расследование ведётся на государственном уровне. Там замешаны слишком серьёзные люди и слишком большие деньги.

Осознание того, что Анастасия теперь далеко и ей грозит суд, принесло странное чувство – смесь облегчения и глубокой печали. Но жизнь продолжалась, и меня ждали.

Елизавета Глебовна встретила меня так душевно, словно я была её любимой племянницей, вернувшейся из долгого странствия. В богато убранной гостиной было тепло, пахло воском и дорогими духами. Я эмоционально рассказала всё, что узнала от Василия: и про арест, и про Петербург. Она слушала внимательно, лишь качая головой и поджимая губы, но не перебивая. Когда с тяжёлым разговором было покончено, мы перешли к чаю. Я, помня о просьбе, привезла “тот десертик”. И не просто угостить, а с запасом, как говорится, впрок.

Увидев корзинку, Елизавета Глебовна просияла.

— Ах ты моя кудесница! – воскликнула она, пробуя кусочек и блаженно прикрывая глаза. – Это именно то, что нужно, чтобы подсластить любую горечь.

Она посмотрела на большую коробку, которую я собрала отдельно.

— А вот этот большой кусок, – сказала она заговорщически, постукивая пальцем по крышке, – я возьму с собой. Я ведь скоро в очередной раз еду в Петербург. Дела, знаешь ли, не ждут.

Она наклонилась ближе, и в её глазах заплясали озорные искорки:

— И я обещаю тебе, дорогая моя, что это угощение дойдёт до самого главного стола. Уж поверь мне, там умеют ценить истинный талант. А твой яблочный шедевр достоин этого места.

Обратная дорога домой показалась мне короче обычного, хотя лошади бежали той же рысью, а полозья кареты всё так же скрипели по укатанному снегу. Я куталась в шубу от колючего ветра, пряча в мех нос,. Внутри меня разливалось странное, непривычное умиротворение. Конечно, я не смела всерьёз надеяться, что Елизавета Глебовна говорит правду в полной мере.

Мой десерт и Царский двор? Это казалось чем-то из мира сказок, которые я читала Кузьме на ночь. Скорее всего, это была лишь светская любезность, желание подбодрить меня, бедную женщину, пережившую столько потрясений. Но даже если так… Мне было невыразимо приятно это внимание. Я чувствовала себя не просто спасённой жертвой обстоятельств, а кем-то значимым. Кем-то, кто может создать нечто прекрасное, достойное похвалы самой уважаемой дамы в уезде.