Книга История Кузькиной матери, страница 123 – Марьяна Брай

— Теперь всё будет хорошо, моя милая, – голос звучал уверенно, и эта уверенность передавалась мне. – Теперь точно всё будет хорошо. С таким защитником тебе ничего не страшно! – она уже сделала первые шаги в сторону своей кареты, когда вдруг обернулась. Глаза женщины, полные какой-то особенной проникновенной мудрости, задержались на мне. – А вам не нужно бояться Василия. Вам только кажется, что он принесёт вам горе. На самом деле он принесёт вам много радости. Задумайтесь над моими словами, дорогая моя. А ещё, как только у вас появится время и вы отдохнёте, я жду вас в гости. И не забудьте прихватить тот десертик.

Я смотрела вслед скрывающейся в ночной темноте карете. Последние слова о Василии эхом отдавались в голове. "Принесёт вам много радости…". Горький опыт последних дней говорил об обратном. Но в глубине души, несмотря на всю тревогу и сомнения, слова Елизаветы Глебовны рождали крохотный, но упрямо рвущийся на волю росток надежды. Я вернулась в дом, где Василий, наконец, сел рядом со мной. Он всё ещё выглядел очень серьёзным. Но пристальный взгляд, встретившийся с моим, был необыкновенно мягким.

Прошла пара дней, прежде чем гулкое эхо выстрела окончательно затихло в углах моего дома, а запах пороха и страха выветрился из памяти. Я, наконец, почувствовала, что всё становится относительно так, как прежде.

Дом перестал казаться осаждённой крепостью, снова превратившись в уютное гнездо. Утром, когда солнце только начало золотить морозные узоры на окнах, к нам приехал Василий. Он вошёл стремительно, по-деловому отряхивая снег с пальто, и выглядел настолько буднично, словно не было нескольких дней его отсутствия, не было той страшной ночи, погони и крови на снегу.

— Алла Кузьминишна, доброе утро, – кивнул он мне и тут же нахмурился, оглядываясь по сторонам. – А почему Кузьма ещё не готов к урокам? Мы теряем драгоценное время. Французские глаголы сами себя не выучат.

Я едва сдержала улыбку. Эта его нарочитая строгость, это возвращение к роли требовательного учителя действовало на меня лучше любой успокоительной микстуры.

Он строил мостик в нормальную жизнь. И я была благодарна ему за то, что он не заводил разговоров о пережитом ужасе, не смотрел на меня жалостливым взглядом. Я радовалась, что он так себя ведёт, и старалась подыграть, не подавая виду, как сильно колотится сердце от одного его присутствия.

— Сейчас, Василий Данилович, сейчас он спустится, – отозвалась я легко, словно мы просто обсуждали расписание.

Позже, за совместным обедом, когда звон приборов о фарфор казался самой громкой музыкой в комнате, я решилась нарушить молчание вопросом, который вертелся на языке.

— Как поживает ваша матушка, Василий Данилович? Как её здоровье? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал светски вежливо, но пальцы невольно сжали салфетку.

Он оторвался от жаркого, и на мгновение в глазах мужчины мелькнула теплота.

— Поправляется, – ответил он уверенно. – Доктор говорит, кризис миновал. Через пару дней ей уже можно будет вставать, хотя, признаться честно, она уже сейчас рвётся в бой.

Он сделал паузу, отложил вилку и посмотрел мне прямо в глаза.

— Особенно настойчиво она просит привезти её к вам, Алла. Матушка хочет лично выразить свою благодарность. И… – Василий чуть замялся, но продолжил твёрже: – …и извиниться. Она очень корит себя за то, что доверилась вашей сестре и позволила втянуть себя в эти интриги, – он замолчал буквально на пару секунд, опустив голову. Но тут же поднял глаза на меня и добавил: – я тоже не должен был идти у вас на поводу, не должен был бросать всё, как вы попросили… Ведь на самом деле вы этого не хотели?