Книга Дневник Дерека Драммона. История моей проклятой жизни, страница 144 – Кейтлин Эмилия Новак

Сейчас, когда она знает обо мне все, необходимо организовать встречу с нотариусом и оформить на нее генеральную доверенность. Это упростит все мои взаимодействия с банками и иными учреждениями, которые упорно игнорируют тот факт, что ночь – единственное мое рабочее время. Если уж я доверил ей свою тайну, свою жизнь, то почему бы не доверить еще и счета?

Да, я отвлекся от темы – ее отношений с Дунканом. Я рад за нее, правда. Но, как бы я ни уверял себя в зрелости, где-то в глубине все равно просыпается ревность. Каждый раз, когда он заставляет ее смеяться, я понимаю, что это эгоистично, тем не менее мне хочется быть единственным мужчиной, вызывающим в ней столь бурные, бесконтрольные эмоции. А тут приходится делиться этой привилегией с другим. И это, дневник, как ты понимаешь, не очень приятно. Я не привык делиться.

Аларих же – отдельная песня. Старый добрый дед, который искренне счастлив, когда семья в сборе. Мэган он принял как родную, будто нашел давно потерянную деталь семейного пазла. Его любимая фраза: «Один за всех, и все за одного» – звучит с такой частотой, что, кажется, он считает себя мушкетером. Возможно, так и есть на самом деле, только последний мушкетер – с шотландским акцентом и виски вместо шпаги.

Наверное, именно в этом и заключается истина – Мэган нужна была семья, которая принимала бы ее не по обязанности, а по любви. И Мак-Кензи стали для нее семьей настоящей, не вымышленной.

Надеюсь, Мэган не задержится в Лондоне дольше, чем планировала, вследствие какой-нибудь банальной, но всегда растущей цепочки обстоятельств: срочные бумаги, неотложные встречи… Хотелось бы верить, что через несколько дней она уже вернется.

Я не перестаю удивляться, как сильно изменилась моя жизнь за последние месяцы и как быстро я свыкся с этим, – теперь, когда наступает вечер и комната тиха, одиночество воспринимается уже как сбой системы. Мне ближе стала спальня Мэган в Касл Мэл, чем моя собственная в Касл Рэйвон – та, в которой я провел тысячи ночей, считая шаги теней по стенам.

Холодный и расчетливый лорд Драммон, завидный холостяк, профессиональный беглец от любой формы человеческой привязанности, проснувшись однажды, обнаружил, что более не один. Вернее – что уже не хочет быть один. И самое поразительное в этом даже не то, что я оказался пленником любви, а то, что это была моя собственная инициатива, мой выбор – как если бы я сам вполне добровольно взял билет на представление, в котором мне пришлось сыграть роль главного героя.

Вчера Мэган вернулась из Лондона. Это короткое, но по-своему важное расставание, как ни странно, пошло нам обоим на пользу. Время, проведенное врозь, помогло ей окончательно принять то, кем я являюсь. Она отнеслась к этому как к непогоде за окном: не с восторгом, но спокойно, внутренне согласившись, что это часть моей нынешней натуры. Мои трансформации стали частью и ее жизни. В этом принятии было столько силы, что у меня не осталось сомнений: больше нет ничего, что могло бы нас сдерживать, – ни страх, ни недосказанность, ни даже здравый смысл.

Когда она вошла в свою комнату, я уже ждал ее там. Она засмеялась, потом бросилась в объятия и осыпала мое лицо поцелуями. Она скучала – это чувствовалось в каждом прикосновении, в каждом взгляде, в том, как ее руки дрожали, когда обнимали меня. До ночи ее встречи с моим портретом (чувствую себя Дорианом Греем, когда пишу это, осталось только завести в доме пожилого художника и начать бояться зеркал) – так вот, до той ночи она не могла до конца открыться ни мне, ни, если уж быть честным, самой себе. Она пыталась понять, искала логику в моем поведении, в наших отношениях, в моих полунамеках, обрывках признаний и привычке исчезать в самый неподходящий момент, но до конца ничего не складывалось. Все изменилось после откровения. Узнав мою тайну, она словно сняла с себя последний слой внутренней защиты и позволила мне войти в ее сердце. Вчера она была особенно настоящей. Настолько, что на миг я даже усомнился, а не придумал ли я ее себе? Не выдумал ли всю эту новую жизнь, где есть уже не «я», а «мы». И это, пожалуй, страшнее всех пророчеств и проклятий, вместе взятых, потому что когда тебе нечего терять – ты непобедим, а вот когда появляется что-то по-настоящему дорогое – тогда уже чувства и мысли выстраиваются по-другому, и ты вдруг перестаешь быть хозяином мира.