Книга Николай. Спасти царя, страница 30 – Анна Милова

После Ходынской трагедии стало ясно — он не отец. Александр III мог подчинять людей одним лишь взглядом суровых глаз, а он умел лишь смущённо улыбаться. И тогда на смену робкой надежде пришла досада, потом отчаяние и под конец равнодушие. Он понял — несмотря на все усилия, его карта проиграна. Он изначально взял чужую карту, но ведь зачем-то её взял…

Ну разумеется, тогда в феврале он проявил малодушие — ему самому давно надо было менять основы власти и идти до конца, как мученик Христов. Как Павел.

Он убрал молитвослов в нагрудный карман своей гимнастёрки.

В Кремле шло ежедневное заседание СОВНАРКОМа во главе с Лениным.

— Ильич, нам нужно что-то решать с семьёй бывшего царя, — выступил с предложением народный комиссар обороны Иосиф Сталин. — Войска АНТАНТы наступают на РСФСР. Нельзя оставлять им живого знамени.

— Судьба Романовых меня беспокоит мало, — ответил ему Ленин. Но будет лучше, если они исчезнут. Надеюсь, что их участь смогут решить товарищи на Урале. А теперь перейдём к другим вопросам.

Рудневский и Сталин уходили с заседания через двор Кремля вдвоём.

— Ты уверен, что отрёкшийся царь такая серьёзная для нас угроза? — спросил он Иосифа.

— Око за око, зуб за зуб, — как-то просто и зло усмехнулся тот.

С первого дня их знакомства он невольно поддался мощному обаянию личности Сталина. Всё, что бы тот ни говорил и не делал казалось ему непреложной истиной.

Он ждал этого дня и не боялся его. Напротив, быстрейшая развязка сняла бы тяжесть неизвестности. Он даже представлял, каким будет этот день — его оставят болтаться на площадной виселице на глазах ликующей толпы, почти как несчастного императора Франции, или же его тихо расстреляют возле вырытой ямы тюрьмы… Пожалуй, так: ему завяжут чёрной повязкой глаза, и, поставив к стене, зачитают приговор от имени революции. Застучит в ушах барабанная дробь и «Кончает Фисба жизнь свою, адью, адью, адью…» А может быть, моля убийц о пощаде, он упадёт перед ними на колени? А вдруг в тот момент рядом с ним так же на коленях, склонив свою гордую, золотисто-седую голову, будет стоять и Аликс… Ведь что-то же с ними произойдёт?

Вечером в их комнату постучали:

— Николай Александрович! — новый комендант «дома особого назначения» Яков Михайлович Юровский всегда обращался к бывшему царю с подчёркнуто-холодной вежливостью, не допуская грубости, и требуя того же и от солдат охраны. — Прошу вас всех собрать ваши личные, только самые необходимые вещи, лекарства и теплее одеться. Этой ночью возможно нападение на дом войск Белой гвардии, и всем нам придётся срочно отсюда уехать. Вобщем… будьте готовы ко всему, — объявил он и сразу захлопнул за собой дверь.

— Ипатьевский монастырь — дом Ипатьева, — зашептала Аликс, — всё верно!

— Милая, что ты хочешь этим сказать? — изобразил он непонимание.

— Начало династии и её конец, Ники, — горько усмехнулась она.

В отличие от жены, Юровский ему нравился. Он почему-то сразу ощутил — ему можно доверять. Что-то импонировало ему в этом уверенном, внешне грубоватом человеке, который рассказал ему, что родился в бедной еврейской семье уральских рабочих, в юности ушёл в революцию, а в войну служил фельдшером в военном лазарете.

Однажды он увидел из раскрытого окна своей комнаты, как на прогулке в саду скотч-терьер Насти Джимми застрял между реек старого забора и никак не мог выбраться из его оков. Настя растерянно дёргала рейки, собака жалобно пищала. Юровский, в это время куривший на крыльце дома, подошёл к забору, и, резко раздвинув рейки друг от друга, взял Джимми в свои руки и молча бросил его к ногам Насти.