Книга Лагерь, который убивает, страница 76 – Валерий Шарапов

Она сцепила ручонки, принялась трещать пальцами.

— Конечно, конечно!

— Я вам заранее все сообщу.

…Возвращаясь в свой корпус, уставшая Светка насторожилась: точно помнила, что свет тушила, кроме фонаря над крылечком, — а вот, горит что-то внутри? Ноги сразу стали ватными, закрутились в голове разного рода глупые мысли. А уж когда приблизилась и стала видна какая-то белая бесформенная фигура, подсвеченная изнутри, то вообще чепуха захороводила: а вдруг Пиковая дама?! Или вообще Севка Тархов, мертвый, окоченевший, накрытый с головой простыней?!

И все-таки, совладав с собой, она поднялась на крыльцо и проползла, уже волоча ноги, на веранду — да, была белая фигура, но не более чем Настя, которая, накрывшись простыней, сидела на раскладушке и читала с фонариком книжку.

Светка, переводя дух, буркнула:

— Ты чего тут делаешь? Своих дел нет?

Настя подняла спокойные глаза, объяснила:

— Люся плакала, я и решила посидеть, пока не уснет.

Светка готова была выпалить что-то колкое про идиотские страхи детей, но Настя вдруг спросила со своей обычной ласковостью:

— Устала, Светик?

И весь злой пузырь прорвался, вся эта важность, притворство, чванство, из глаз брызнули горячие слезы, Светка плюхнулась плашмя на раскладушку, вниз лицом, заревела бесшумной белугой, а Настя, прикрыв книжку, стала просто гладить ее по голове, ничего не говоря. А сама думала: «Хорошо, что Оля согласилась не ругаться до завтра».

И, сама подавляя зевок, попрощалась:

— Я, Светик, тоже пойду спать. Доброй ночи.

А наутро снова было все хорошо.

Пионеры были в полном порядке, розовые да выспавшиеся, в отличие от вожатых. Светка была томная и опухшая, как подушка, Настя — с черными синяками под красными глазами. Ольга, хоть и более привычная к ночным бдениям (не раз случалось ночи напролет просиживать за книжками), тоже выглядела как спящая красавица, не вовремя разбуженная.

Чинно пришли на завтрак. Он был, как всегда, вкусный, горячий, сытный, сколько угодно белого пухлого хлеба и масла. Но Ольга, у которой после полубессонной ночи обострились и зрение, и слух, и нервы, видела, что все крутят головами, зорко наблюдая: кому дадут доппаечку?

Нет, это не должно продолжаться. Оля решилась. Проглотив то, что было в тарелке, и быстро выхлебав кофе на молоке, она понесла тарелку на стол для грязной посуды. А на обратной дороге как бы невзначай подрулила к столу начальства.

Наполеоныч, возмутительно выглаженный, причесанный, узкая морда гладко выбрита — правда, до синевы обалдевшая, сидел за столом и пытался вникнуть в смысл написанного в бумагах на столе. Он, не глядя, пригласил:

— Присаживайтесь. Что случилось?

Оля села, откашлялась, задумалась. Серебровский молча пододвинул кофейник, она машинально налила себе немного в стакан, отведала — и глаза подскочили на лоб. Точно в кофе сыпанули черного перца и залили кипятком. Зато глаза открылись, бодрости прибавилось, заодно и решимости.

— Необходимо обсудить педагогический момент.

— Я готов.

— Некрасивая ситуация с дополнительными лакомствами. Ну, теми, вы помните, гематоген, гранаты.

— Продолжайте.

— Такого рода выборочное угощение порождает зависть, что побуждает наших детей… — Ольга поколебалась, подбирая слова, и выразилась обтекаемо: — Выдумывать и врать. Заниматься, так сказать, мистикой, сознательной и корыстной.