Книга Лагерь, который убивает, страница 41 – Валерий Шарапов

— Чайку?

— Спасибо, уже.

Вроде бы напустила на себя сдержанный вид, но отчим сразу все счекистил — и вид, и то, что не поторчала положенное время у окна, строя якобы невидимые миру гримасы, маша рукой Кольке. И задал вопрос по делу:

— Расплевались из-за больницы?

— С чего взяли… — начала было Оля, сникла и молча протянула отчиму путевку.

Тот прочел, соображая и выигрывая тем самым время, уточнил:

— Это что, две дачи на Нестерова?

— Да, кузнецовская и тихоновская, объединили участки.

— Слышал, да. Разве там уже готово?

— Путевка выдана заранее.

Палыч поскреб затылок, промямлил:

— Хорошо, недалеко. Или… ты не собираешься на ночь возвращаться домой?

— Ой, я еще не думала. Но если санаторного типа, то наверняка да, придется оставаться.

Отчим помялся-помялся, но все-таки продолжил:

— Слушай, я-то тебя понимаю, когда такая бумажка на столе — не имеешь права сомневаться. Ну а мать что скажет? А Колька?

Ольга, не ответив, поднялась и начала убирать со стола. Акимов остановил:

— Не надо, я сам. Иди спать. Силы тебе понадобятся.

Ольга, не сдержавшись, ткнулась ему в плечо, Палыч обнял и чмокнул в макушку.

Силы понадобятся, это он правильно сказал, причем сначала как раз ему. Скоро придет мама…

Ольга оборвала переживания, как гнилую нитку: «Все. Хватит на сегодня. Не маленькие, все всё понимают, а до кого не доходит, то или дойдет позже, или…» От последней мысли ужаснулась и, с рекордной скоростью проделав все необходимые манипуляции, скрылась за своей ширмой. Палыч погасил верхний свет, а на настольную лампу накинул кусок фланели.

Но Ольга и сквозь злую, липкую дремоту слышала, как вернулась мама, как они вполголоса скандалили. Как всегда, вслух они произносили какую-то бытовую чушь, а то, что на самом деле беспокоило, давно уже писали на листке, передавая друг другу. Чиркает карандаш по бумаге, шуршит, летая туда-сюда, любимый Акимовский блокнот — несерьезная ученическая тетрадка. Как напряженно звучал мамин голос: «Все взрослые люди. Разберутся» — и непривычно жестко — Палыча: «Это хорошая позиция. Удобная, с краю». Мама, помолчав, произнесла особо нейтральным тоном, который не обещал ничего доброго: «Хорошо, утром поговорим». Ольга нарочито громко заскрипела пружинами — они и смолкли.

Ночью еще тепло, но Ольгу била дрожь. Во-первых, темно вокруг, как в чане с варом. Во-вторых, постоянно казалось, что кто-то увивается за спиной. Ольга разозлилась: «Что за ребячество, стыдно». До «Летчика-испытателя» рукой подать, и дорога знакомая, с закрытыми глазами дойти нетрудно.

Но просто не по себе. Это первый такой случай, когда оставляешь за спиной дом, несостоявшийся разговор с мамой и обиженного Кольку. И да, какой-никакой, а свет домов и фонари. Пусть фонари редкие, но все-таки живые, надежные. А впереди — лес сдавливает дорожку.

Когда быстро и зло кидала в чемодан барахлишко, было куда веселее, и даже в самом деле грела сердце комсомольская путевка, уложенная в карман блузки. Теперь, если честно: безмозглый выкрутас! Смотаться на подвиг в ночь, не дожидаясь утра. Скорее выглядит как бегство от нормального разговора с мамой.

Но морально-нравственные терзания — это пес с ними. Темнота, непонятные тени, шорохи — полбеды.

Вопрос: что делать-то будем, если стучаться будет некуда?! Глубокая ночь. Как это Палыч сказал: лагерь еще не принят. Есть ли там вообще кто-то? Пришла трусоватая мысль: и хорошо бы, чтоб так и случилось! Ушла ночью по-комсомольски дерзко, ну и вернулась, потому как не открыли…