Книга Лагерь, который убивает, страница 39 – Валерий Шарапов

— Совещание!

— Сорокин.

— А-а. Ладно, приветствую.

— Борис Ефимович, просьба по твоей части.

— Покойничка допросить надо? Фамилия, имя, когда поступил?

— Манцев, Аркадий Леонтьевич…

На той стороне телефонного провода помолчали, потом Симак переспросил:

— Он разве скончался?

— Да, сегодня, прибудет от нас.

— Официальная версия?

Сорокин с наслаждением наябедничал:

— Да, говорят, ничего особенного, сердечный приступ.

По ту сторону телефонной линии послышалось нечто вроде довольного урчания. Старый медик любил, когда другие считали, что нет ничего особенного. Маленькие слабости бывают и у больших специалистов.

Колька очнулся уже затемно, какое-то время лежал пустым мешком. Сознание вернулось не сразу, всплывало из темной мути медленно и нехотя, что твой батискаф. А потом тотчас обрушились холодрыга и оглушительная тишина — это в их-то коммуналке! Никто в коридоре не шаркал тапками, не скандалил, соседка Зойка не устраивала ночные уборки с распеванием песен, коты не скрипели, требуя пожрать и впустить.

Молчание ненормальное, давящее и абсолютное, прям вымерли все разом. Шум стоял только снаружи — лил дождь сплошной стеной. Почему-то окно было распахнуто, занавеска намокла и надувалась толстым пузырем, обвисла, как старое пузо.

Как Колька пришел домой, так и упал при параде. Теперь все стирать и отглаживать заново. «Эк как меня вырубило-то», — он потер затылок, повернул туда-сюда затекшую шею.

И обледенел. Какая-то черная куча торчала в темном углу, у открытого окна, там, где много лет стояла пальма. Пальму-то мама забрала, а теперь что-то уселось на подоконник, спуская к полу черные нити.

«Елки, что это?» Колька понял, что сейчас чокнется. Виски сдавило, будто клещами, дышать тяжело, сердце поднялось под самое горло, что тоже простору не добавляло. Парень сладил с паникой, щипнул себя как следует, дернул за ухо — ничего не изменилось. Надавил пальцем на глаз — куча не пропала.

Остался вариант окрикнуть, но голоса не было. Тогда Колька начал подниматься как из окопа. Хорошо бы пружины заскрипели, но ведь сам же перебирал и смазывал. Колька заставил себя встать, сделал шаг, второй — отпустило. Скрипит пол под ногами, значит, не спит, не оглох.

Всего ничего до окна, руку протянуть. Он и протянул, и ткнул пальцем, если бы это черное растаяло или, свистнув, вылетело в окно — он бы не удивился. Но это что-то невесть что вздохнуло, подняло голову, откинуло волосы с лица и сказало Ольгиным, слегка осипшим голосом:

— Че-го?

«Фу ты, пропасть», — Колька перевел дух и с облегчением разорался:

— С ума сошла?! Быстро под душ.

— Да я уже…

— Без разговоров. — И Колька всунул ей в руки сухое полотенце, завалявшееся в шифоньере.

…Потом сидели за столом, пили обжигающий чай с подсохшими пряниками, которые давеча Цукер всучил (за ненадобностью для себя). Оля — голова заново вымыта, обернута полотенцем, на плечах шерстяное одеяло — объясняла:

— Я по дороге зашла, смотрю — ты спишь. Косу распустила, чтобы волосы высушить, и что-то сморило.

— Отдай-ка, — он отставил ее чашку, обнял ее за плечи, поцеловал в висок, потом в наконец порозовевшую щеку, потом в уголок рта, — охота же людей пугать, а я чуть дуба спросонья не врезал.

— Я тоже.

Колька решительно начал:

— Послушай, бросай ты эту хрень с медициной. Смотри, что делается. Ты устала как собака.