Книга Лагерь, который убивает, страница 43 – Валерий Шарапов

— Вот. — Оля протянула путевку, Серебровский взял, повернулся к свету фонаря, чтобы прочитать. Тут стало ясно, что не такой он сопляк — резкие тени под скулами, между бровями морщина, над одной бровью — другая, от носа вниз идут глубокие прорезанные складки.

— Допустим. — Он сложил бумагу, отдал. — Так ведь тут не сказано, что надо все бросать и нестись на подвиг среди ночи. Хотя, зная вас, я не удивлен.

— Семейные дела, — сухо доложила она. Разговор был неприятен и ставил в положение глупенькой экзальтированной девицы.

— Понимаю. На самом деле это я виноват.

— Вы ни в чем не…

Он улыбнулся, углы рта стали, как всегда, вверх, и он превратился в привычного Наполеоныча:

— Ах, не утешайте. Видите ли, в управлении меня поставили перед фактом.

— Я понимаю.

— Командовать тут должен был заслуженный человек, опытный, но с ним случилось несчастье — и мне сказали: «Надо, Паша». Когда же не получилось с вожатыми… вы же знаете?

— Да, — сухо подтвердила она.

— Мне задали вопрос: кого можешь рекомендовать? Я и брякнул… то есть назвал вас троих: вас, Приходько и Иванову. — Павел Ионович развел было руками, и тотчас сунул их под мышки. — Зябко. Выскочил к вам без ничего. Пойдемте в тепло.

И, не спрашивая согласия, отобрал у нее чемоданчик, пошел, точно зная — она пойдет за ним. Пошли по дорожке, было интересно. Ольге не приходилось бывать на кузнецовской даче, болтали о ней разное, слушать — уши не жалеть. Что тут и аэродром, и метро свое, фонтаны с павлинами. Ничего подобного не было. Чисто, недавно закончили стройку, фонарей немного, но размещены продуманно, освещали только то, что было нужно. Было много пней от старых деревьев, но уже насажены на смену елочки, кустики, были разбиты клумбы, засаженные какими-то растениями.

Шла широкая бетонная дорога, от нее отбегали ручьями поменьше, три упирались в домики. Оля насчитала три корпуса — аккуратные, с верандами, застекленными не небольшими кусочками, а роскошно, цельными стеклами. Для сохранности они были заботливо заколочены крест-накрест досками. Чуть в стороне — пространство под линейку, белела мачта для флага.

Дорога упиралась в главный корпус — это была сама кузнецовская дача. Подновленная, но видно, что не новая, и веранда не за цельными стеклами, а за множеством маленьких разноцветных стеклышек. В темноте дом казался не особо большой, и что интересно: он не устремлялся вверх, а как бы стлался дымом по земле. Хотя вон вроде, то ли толстенная труба, то ли башня?

— Прошу. — Серебровский посторонился, пропуская.

Внутри было темно, пахло одновременно и свежей краской, и давней пылью. Павел Ионович хозяйской рукой включил свет, и Оля не сдержалась:

— Ох, красота!

Дача внутри оказалась бескрайней и почему-то высокой. В просторный коридор выходило несколько дверей — слева застекленная дверь, занавешенная изнутри, с красным крестом на стекле. Потом примечательные двери — раздвижные, гармошкой. Серебровский распахнул их:

— Это столовая.

Помещение просторное, столы сидячие, вместо лавок — табуретки, по стенам — картины, панно. Вместо раздаточного стола — красивая стойка, похожая на буфет в кафе.

Оля спросила:

— А где же пищеблок?

— Будут привозить с комбината. Потому что потребуется усиленное питание, специальный стол и жесткий контроль.