Книга Демон скучающий, страница 160 – Вадим Панов

— Соцреализм?

— Да. Как мне сказали, Зиновьев мог стать самым известным художником страны, писать парадные изображения генсеков и вдохновляющие полотна, но он был рабом искусства и не изменил ему. И потому работы Зиновьева охотно брали музеи и коллекционеры. Отучившись, он вернулся в Красноярск, но на месте не сидел, объездил всю Сибирь, написал блистательное полотно «Дедушка», которое называют «главным портретом Байкала», а потом увлёкся красотами Средней Азии и переехал в Душанбе. Там и погиб в одна тысяча девятьсот девяностом. Страшно погиб, вместе со всей семьёй – в его дом ворвались погромщики… Ну, в общем, что они творили, ты и без меня знаешь. Зиновьева зверски избили, повесили на воротах и подожгли.

— Откуда такие подробности? – угрюмо спросил Вербин.

— Есть фото, увидишь в материалах. Во время погромов некоторые ухитрялись фотографировать, и журналисты, и обычные люди, рискуя жизнью документировали творящиеся там зверства. – Шиповник помолчал. – Теперь важная деталь: у Константина Зиновьева был сын – Борис, одна тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года рождения. Он тоже считается погибшим.

— Действительно важная деталь… – протянул Феликс. – Смерть Бориса Зиновьева подтверждена?

— Нет. Собственно, смерть Константина Зиновьева подтверждена косвенно: по той самой фотографии, о которой я говорил, и рассказам очевидцев. Считается, что жена и сын были в доме, когда его подожгли, но тел никто не видел. То есть, наверное, видели, после всего этого, но официального опознания не проводилось. – Ещё одна пауза. – А из подожжённых домов таджики никого не выпускали.

— Попробуете поднять информацию на Бориса Зиновьева?

— Я уже озадачил Колыванова, но ничего не обещаю.

— Уже озадачили? – удивился Вербин.

— Чуваев родился в Таджикистане, – небрежно произнёс подполковник.

Запомнил. Запомнил, среагировал на совпадение и направил человека искать дополнительную информацию. Поэтому работать с Шиповником было очень комфортно.

— Спасибо, Егор Петрович, – с чувством поблагодарил начальника Феликс.

— Не за что. Дело получается интересным?

— Очень.

— Тогда работай, а мы поможем.

Разговор закончился, когда Вербин подъехал к «Манежу». Отыскал парковочное место и привычно направился к служебному входу, отметив про себя, что желающих посетить выставку меньше не становится: несмотря на понедельник, очередь уходила далеко от главного входа, и теперь её «окучивали» не один, а целых два пикета «активистов». Но при этом они ни в чём не обвиняли Абедалониума. Грязные намёки прекратились после истории с Имановым, и больше к ним никто не возвращался. Но всех, разумеется, интересовало, почему знаменитый художник продолжает хранить молчание.

Оказавшись внутри, Феликс прошёл в зал частной коллекции, по-прежнему наиболее заполненный, и остановился напротив четвёртого полотна – «Мёртвая».

Последнего неразгаданного.

Для Вербина – последнего, а вот обычные любители тайн и шифров вынуждены были делить внимание между «Мёртвой» и «Магазинчиком сломанных кукол». О чём говорили те, кто изучал «Магазинчик», Феликс не слышал, да его это не интересовало, а вот фразы соседей иногда долетали.

— Точно вам говорю: она и есть убийца!

— А почему «Мёртвая»? Она ведь живая.

— В этом шифр: мёртвая женщина лежит у её ног, а на картине Абедалониум показал убийцу.