Книга Сквозь другую ночь, страница 169 – Вадим Панов

— Если книгу написал убийца, а Калачёва выкрала её, обработала, отредактировала и опубликовала под своим именем, то она, получается, соучастница? – вернулся в разговор Шерстобитов, которому не давала покоя роль Таисии.

— С тем же успехом она может быть его любовницей, – не согласился Трутнев. – Случайно наткнулась на книгу и обо всём узнала.

— Рылась в компьютере любовника?

— Такое случается.

— Если наткнулась случайно, то это вторая версия, и не важно, любовница она убийце или подруга, – отрезал Трутнев.

— Если, по третьей версии. Калачёва – соучастница, то визит Русинова мог заставить её занервничать, – выдвинул новое предположение Шерстобитов. – И она пошла на убийство в приступе паники.

— И, пребывая в панике, совершила продуманное и хладнокровно исполненное убийство? – не поверил Вербин.

— Сначала запаниковала, а потом решила, как убить.

— То есть успокоилась и тщательно спланировала преступление?

— Да.

— Коля, Феликс намекает на то, что если бы Калачёва успокоилась, то поняла бы, что убивать Русинова нет никакого смысла, – вздохнул Трутнев. – А даже если и убила, то зачем подбросила велосипед с отпечатками пальцев?

— В данном случае это может быть игрой, – протянул Вербин. – Поскольку у Калачёвой железобетонное алиби, велосипед доказывает, что её подставляют, мы утираемся и отправляемся искать того, кто её, якобы, подставляет.

— И не находим, потому что его нет.

— Но при этом не трогаем Калачёву, потому что у неё алиби.

— Третья версия интересная, но она не отвечает на вопрос, для чего Калачёва опубликовала роман?

— Мы не знаем, какие у неё отношения с убийцей. Можно предположить, что Калачёва не уверена в их надёжности и, сообразив, с кем имеет дело, решила подстраховаться.

— Трудно доверять убийце, даже если спишь с ним.

— Именно.

— Есть и другой вариант: убийца мог сам предложить Калачёвой опубликовать роман под её именем, – вернул себе слово Вербин. – А убийством Паши привлёк к нему дополнительный интерес.

— Серийным убийцам нравится, когда о них говорят, – поддержал его следователь.

— Ага.

— Он с нами играет.

— Как в кино, – вернул ему реплику Вербин.

Трутнев улыбнулся, показав, что оценил шутку.

Некоторое время в кабинете царила тишина, а затем следователь подвёл итог:

— Я склоняюсь к третьей версии: Калачёва не писала книгу, Калачёва знает убийцу и, скорее всего, является его сообщницей. Эта версия самая стройная и в неё прекрасно вписывается всё то, что в других версиях превращается в необъяснимые логические неувязки. С нами играют, и я хочу сыграть с ними. Я составлю план допроса с учётом присутствия адвоката, вызову Калачёву и постараюсь её продавить. Коля, ты всё-таки поработай над алиби Калачёвой, возможно, за что-нибудь зацепимся.

— Понял.

— Феликс… Кстати, ничего, что я перешёл на «ты».

— Очень рад.

— Спасибо. Феликс, ты всё расследование стоял особняком, но в результате всё свелось к твоей версии. У тебя есть план дальнейших действий?

— Да, – ответил Вербин. – Хочу ещё раз кое с кем побеседовать.

* * *

Опустошение.

То, что начиналось как захватывающее, хоть и очень опасное приключение, открывающее невероятные перспективы и колоссальные возможности, закончилось невероятным опустошением. Внутри всё выжжено, не осталось ничего из того, что было, и не появилось ничего нового. Внутри пепелище, над которым поднимаются невероятные перспективы и колоссальные возможности, поднимаются во всей красе, во всей свой реальности – потому что свершились. Но кажутся какой-то ерундой. Зачем они нужны пепелищу, которое некогда было её душой? Как так получилось?