Книга В сумерках моря, страница 102 – Вадим Панов

— Верно. А внутри – вот. – Читер аккуратно развернул тряпку и усмехнулся, глядя на два снаряжённых магазина к пистолету Макарова.

* * *

Щёлкает зажигалка, огонёк разрывает тёплую тьму, но тут же слетает в сторону, прочь, под порывом дыхания и умирает в тёплой тьме, не успев затлеть табак – а ведь для того был вызван. И тихонько смех – оттуда же, откуда прилетело дыхание, смех и тихое ёрзанье. И полушёпот-полуголос:

— Тут нельзя курить.

— Да, ерунда, – отвечает он, улыбаясь.

— Нельзя, не вредничай, не надо, я тоже хочу…

Джина прижимается теснее, и Феликс отвечает:

— Не «тоже», а «снова».

Она смеётся едва слышно, счастливо, довольная, берёт его руку и кусает пальцы, делая так, что он закрывает глаза от удовольствия. От счастья быть с ней. Обнимать её. То крепко, что она стонет, то нежно касаясь едва и возбуждая мягкой лёгкостью. Сжимать её плечи – хрупкие и тонкие, которые она мнит широкими… И целовать их. И шею целовать, когда Джина под ним – плечи и шею, а потом – впиваясь крепко и сливаясь дыханием, словно навсегда. А может – навсегда, потому что нет ничего слаще дыхания вместе. Пусть совсем без кислорода, зато настолько горячее, что можно плавить Вселенную. А когда Джина сверху – целовать её маленькую, идеальной формы грудь и губы… Впиваться в губы, но не дышать, а связываться, как навсегда, глядя в глаза. Потом прижимать к себе, худенькую, нежную, любимую… Слыша её сердце и путая со своим и тому радуясь… Быть в ней настолько, насколько это возможно, и рычать вместе… Или это дыхание такое? И стонать… Кричать потом…

Вместе.

А потом хотеть курить очень, но выходить из номера вниз, через дверь, справа от входа, где специальная урна и пошлый указатель на стене, не хочется, а Джина дурачится и не позволяет, и тогда не курить, а целовать и целовать, потому что курить не хочется снова, зато невозможно оторваться от женщины, которая идеал стремления к тебе, как ты – идеал стремления к ней.

Целовать…

До головокружения любить и слышать стоны, и ногти в плечах глубоко – наслаждение… Любить.

Потом выйти из ванной, найти её на балконе, в простыне не обёрнутой, а накинутой на плечи, как одеяло, которого нет, потому что жарко ночью, Крым, даже у воды жарко, а у них вообще огненно, стоящей на его спальнике, который сегодня не пригодится, смотрящей на море, которое давно не в сумерках, а во тьме, встать рядом, чувствуя, как она делится и одеялом, которое простыня, и своим теплом, которое счастье, обнять её, прижать, такую красивую, стройную, желанную, очень маленькую рядом с ним, но без неё – пустота… Обнимать и молчать, вместе глядя на тьму, которой стало море. И улыбаться. Улыбаться, не глядя на неё, но зная, что она улыбается тебе. И замереть, переживая упоительный, совершенно невозможный эмоциональный взрыв, от её слов:

— Мне понравилось то знание, которое ты назвал, потому что оно – главное. И теперь я знаю…

— Теперь и я знаю…

Сказали.

Сказали одновременно. Слившись так, что не расколоть. Обволакивая друг друга полностью и зная, что никто из них больше не один.

прошлой ночью

Купаться без него Джина не стала. Сидела на берегу, курила, смотрела на море и ждала. И этот жест, простой по сути, но важный безмерно и показательный, зацепил Чащина.

Она ждёт.

Он подошёл, уселся рядом и тихо поинтересовался: