Книга Этот мир не для нежных, страница 113 – Евгения Райнеш

Геннадий Леонтьевич терпел долго. И когда то ли в почетном сопровождении, то ли под настораживающим конвоем двух чёрных юххи вышёл из загородного дома монахини. Его вели к выходу по аллее, густо обсаженной огромными кустами цветов, которые совершенно не пахли. Невысокие, но внушающие уважение колоны центрального входа мрачно и молчаливо дышали ему спину, словно выталкивали изобретателя из небольшого, но устроенного с подобающим размахом особняка. Проходя мимо колонн Геннадий Леонтьевич дотронулся до одной из них. Как и предполагал, не ощутил ничего, словно рука прошла в пустоту. Колонна не была тёплой и не была холодной. Не шершавой и не гладкой. Полное отсутствие характеристик. Здесь всё казалось логичным, но очень пресным. Декорации. Подобия.

Терпел, пока его везли в крытом экипаже до небольшого, неприметного холма, означавшего вход в подземную канцелярию, а это было там, на границе, где равнина напоминала выжженную солнцем августовскую степь. Ехали далеко, хорошо, что смог дать знак ожидавшему Джемину. Черные плащи, как и положено, по классике жанра, давили на его всю дорогу с двух сторон своими душными, в том числе и от отсутствия любого намека на запах, плащами. И, конечно, окна крытого экипажа были наглухо запечатаны, но Геннадий Леонтьевич и так знал, что никто, абсолютно никто не встретился им по пути, потому что юххи умели сделать так, чтобы никто на их пути не встретился. Когда это было нужно.

Молчал он всю дорогу, и потом, проходя пропускной пункт в особое отделение, он ни слова не промолвил, разрешил обыскать себя по полному протоколу. Физические унижения не имели для него никакого значения, хоть в тощую, высохшую задницу его проникай, хоть в горло пальцами лезь, разве мало случалось с ним историй и похуже в той, допихтовской жизни? Он молчал и когда шёл по затемненным, звуконепроницаемым коридорам логова юххи. Подземного уровня, наполненного бесшумными чёрными тенями без всяческих эмоций, и от этого – пустынного, никакого. Они и были никто, эти юххи, воплощенные устремления монахини установить стерильное служение на земле.

Изобретатель в бессилии пытался просто «брезгать», наблюдая за тем, что изменить не смог, хотя и был обязан. Пока не смог… Пока.

Прорвало его только у самой глухой комнаты, когда повернулся в замке ключ и дверь ему распахнули.

— Гадкие трансцендентные роботы, – взвизгнул истерично Геннадий Леонтьевич, вспарывая ватную тишину этого рассадника карателей. Ему на секунду показалось даже, что сейчас из прорехи в сгущенном воздухе как из раненой подушки посыплются перья, забивая весь этот вертеп безукоризненности белым пухом. – Идиотские машины недоразвитой мысли! Высеры ментала глупой, чванливой бабы! Как я вас…

Гнев Геннадия Леонтьевича, промелькнув острой молнией по коридорам, заглох, тут же увяз в бесстрастности атмосферы.

— Да идите вы! – в сердцах прошипел изобретатель в тупые, никакие лица своих сопровождающих, и шагнул за порог изолятора. Только бросил на ходу тоном, не терпящим возражения:

— Прослушки выключите, фантазии неудовлетворенного либидо…

На голом полу в абсолютно пустой комнате, крепко обнявшись, сидели две абсолютно одинаковые женщины. Выражения на лицах отсутствующие, опрокинутые в себя, руки, вцепившиеся друг в друга, неподвижны. Хансанг, доведенный до отчаяния, воочию предстал тем, чем он был – плотно замкнутым агрегатом из двух сообщающихся сосудов. Геннадию Леонтьевичу показалось, что он на самом деле видит, как голубые прерывистые потоки мыслей, чуть потрескивая и искря, собираются на макушках, лопаясь, вырываются из физического индивидуального поля и перемешиваются, достигнув общей сферы, соединяющей своими округлыми краями пространство над этим единым, только физически разъединённым существом.