Книга Кэп и две принцессы, страница 93 – Евгения Райнеш

Боль была жгущая, разрывающая голову. Казалось, что тело застыло в вечной мерзлоте. Наверное, она прокусила язык, потому что во рту появился металлический привкус.

И ещё…

Ещё что-то.

Новое.

То, чего Рене никогда не испытывала, и не могла сразу определить в бухающей снарядами голове. Круглые пузыри, похожие на раздувшиеся молекулы воздуха, которые она так часто наблюдала в микроскоп, превращались в странные послания. Вместе с чуждыми её сознанию мыслями, неприятными волнами накатывали запахи. Запахи страха. Запахи тоски. Запахи бесконечности.

— Я не справилась, — промелькнуло в голове у Рене, обдав каким-то кипящим кошмаром, выжигающим внутренности. — Я оказался никуда не годным.

А затем сразу что-то в ней скорчилось от бессильного стыда:

— Я забыл плазмоган…

Она попыталась сопротивляться этим инаким, чуждым ей мыслям, но они оказались настолько сильными и ясными, что тут же прорвали поставленный блок. Рене засасывало в тошнотворную воронку, и вот она уже бежала куда-то, отталкиваясь сильными, пружинящими лапами от земли, крупным планом над головой всходил абсолютно голый Ю Джин, его мускулистые ноги врастали столбами в землю, а серебряные волосы уходили в небо, рассеиваясь на нём как седые облака. А потом близко-близко над ней опрокинулись глаза Ёшки, и каждая веснушка на её лице превратилась в огромное, победно сияющее солнце. И всё исчезло.

Темно.

Ничего не видно.

Нет ни потолка, ни стен, а также рук и ног. Только стук в висках. Холодно и больно.

— Я пропала, мы пропали. Это конец. Я не справился.

Рене сейчас стошнит.

— Дыши глубже, — непонятно, где заканчивается мысль и начинается голос. Заботливый…

— Ким, — с удивлением спросила Рене, — что ты делаешь в моей голове? И… О, Боже! Откуда у тебя такие извращённые мысли? Меня сейчас стошнит…

— Это не мои, — внутренний голос Полянского оказался гораздо мягче и приятнее, чем звучал. Он был не менее растерян, чем Рене. — Вернее, мои, но не совсем…

— Это мои, — пронеслось довольным вихрем сразу у них обоих. — Это мои мысли. И они… О, Боже, какое блаженство! Теперь я знаю, что значит — блаженство…

— Кен?! — одновременно вскрикнули Рене и Ким, отдаваясь эхом в головах друг друга.

Льсянин в голове у Рене закатил глаза, а Ким, чертыхнувшись, обхватил мысленно всех троих, удерживая на грани, чтобы не впасть в льсянский традиционный многочасовой обморок.

Ёшке было как-то тревожно, несмотря на весь уют, который постаралась создать в её комнате Арина. Кажется, няня настроила её жилище на тихую радость, но подсознание через мягкие волны транквилизатора настойчиво зудело о том, что здесь небезопасно. Салфетки-ночники вместо расслабления вызывали раздражение. Подавление тревожности было искусственным и горчило в носоглотке химикатами. Кажется, Ёшкин организм изо всех сил сопротивлялся навязанному извне ощущению тупой радости. Хотя бы потому, что она не была совсем уж идиоткой и понимала: радоваться тут особо нечему.

Ёшка чувствовала, что трагическое происшествие для всех некоммутов, скорее всего, было просто случайным стечением обстоятельств, никоим образом, не связанным с их прошлым или настоящим. Просто все они оказались в ненужное время в ненужном месте. Так получилось. И всё равно неистово собирала информацию, сортировала и классифицировала воспоминания, тщательно изучала географию планет, вытянувшихся по дуге Бэтмена. Пыталась найти что-то в прошлом некоммутов, в неясной надежде зацепиться за это «что-то», потянуть за ниточку, вытащить. Записи, голограммы, родственники до пятого колена, школьные годы, анамнез болезней… Семьдесят семь личных дел.