Книга Прах херувимов, страница 38 – Евгения Райнеш

Почувствовав нечто новое в сложившемся порядке вещей, попутчики проснулись, приглаживая растрепавшиеся волосы, приподнялись со своих мест.

— Карен, — сухим горлом сказал вновь появившийся, сглатывая густую слюну. Мара подумала, что он изо всех сил бежал, опаздывая на поезд, и теперь хочет пить. Она полезла в свою сумку и достала бутылку с лимонадом. Старинную, стеклянную, с плотной щетинистой крышечкой. Неудобная в дороге бутылка, но Мара очень любила этот лимонад, напоминавший ей далёкое-предалекое детство. Она достала и открывашку-штопор, которую всегда возила с собой именно для таких случаев.

Бутылку и штопор протянула Ринату:

— Откройте, пожалуйста.

Кивнула на Карена:

— Вы, наверное, хотите пить.

Черноглазый благодарно кивнул:

— Буду признателен.

Ринат неожиданно отпрянул от штопора. Мара, ничего не понимая, удивлённо продолжала протягивать ему так и не открытый лимонад.

— Я… Не могу… Пожалуйста, — вытирая пот со лба, промямлил мужчина.

Карен подскочил, перегнувшись через остальных, подхватил и то, и другое, открыл бутылку, из которой тут же, шипя и угрожая залить все кругом, поднялась густая пена. Он припал к горлышку, не давая забрызгать купе.

— Извините, — Ринат казался смущённым, — я не хотел вас обидеть. Никого… Не хотел никого обидеть.

Но попутчики и в самом деле напряглись. Поразило и то, как он отреагировал на простую просьбу, и то, что принялся горячо извиняться после этого. Почувствовав неловкую паузу, Ринат продолжил словно через силу:

— У меня нервное… Боязнь острых предметов. Айхмофобия, страх пораниться. Люди, когда узнают про мою фобию, всегда начинают любопытствовать. В моём мире не существует ножей, вилок, ножниц, булавок, швейных иголок, разбитых стёкол. Я уже не говорю про кинжалы…

Он крупно вздрогнул, так что простыня слетела на пол.

— Неужели существует такая болезнь? — вдруг подала голос молчаливая Ева.

— Да, — потупился Ринат. — Это довольно мучительное состояние: постоянное ожидание боли. Накатывает депрессия. В больницу идти страшно, и, вроде как, незачем. Ну какая это болезнь? А там всякие острые медицинские штуки, я их видеть не могу. Лишь бы эти инструменты не касались меня. Даже зубы лечить не хожу. Потом появляются панические реакции — в виде страха сойти с ума, страха умереть. До…

Он смутился.

— До обмороков. Даже не от прикосновений острых предметов. Только от их вида.

Видимо, много читал о своём заболевании и, наверное, даже неоднократно лечился у психотерапевта.

— А что здесь такого стыдного? — удивилась Мара.

— Ну я же мужчина, — тихо произнёс Ринат. — Со стороны выглядит, как позорная трусость.

— Все чего-то боятся, — твёрдо заявила она. — Вот я, например, каждый год в конце весны начинаю сильно волноваться, так как приближаются летние грозы. Сколько себя помню, боялась, и грома, и молнии. Начинается такое сердцебиение, что несколько часов после грозы болит вся левая сторона тела. Я говорю себе, что останусь в комнате, но, когда приходит гроза, становлюсь, как желе, превращаюсь в ничто. Забираюсь в шкаф, зажмуриваюсь так сильно, что потом ничего не вижу, и, если сижу так более часа, мужу приходится распрямлять меня.

Почему-то никто из попутчиков не удивился рассказу. Каждый словно стыдливо скрывал что-то глубоко своё, личное. «А вы все, голубчики, какие-то странные», — подумала Мара, и ей стало неловко от этой мысли.