Книга Прах херувимов, страница 101 – Евгения Райнеш

Ларика обуял исследовательский азарт. Что-то в этих находках было необычное, неправильное для беззаботных туристов. Те оставляли всякий хлам, явный мусор, а вещи, которые появлялись из-под земли, явно не носили характер ненужных. Скорее…

Мастер понял. Их не выкинули. Бросили. Уходя в спешке или даже убегая от чего-то страшного настолько, что оно заставило людей покинуть стоянку налегке, унося лишь самое ценное.

Обрывки брезента, которым покрывают палатки. Крошечная кукла. Детские пинетки. Закопчённый котелок. Пачка из-под макарон, наполовину обгрызенная какими-то зверьками, чтобы добраться через картон до съедобного. Мужской кед — старый и прорвавшийся на мыске.

Эти вещи, которые появлялись из-под лопаты Ларика, всё больше убеждали, что когда-то здесь произошла катастрофа. Он вспомнил слухи об оползне, накрывшем семейный дикий лагерь. Это и в самом деле было где-то здесь.

— Прекрати! — сказал Ларик сам себе. — Это похоже на безумие. Копаться в чужом могильнике…

Из-под лопаты, которую он завершающим аккордом вонзил в землю, выпрыгнуло какое-то существо. Мастер от неожиданности заорал и отпрянул. Когда понял, что сглупил, непроизвольно оглянулся по сторонам, словно кто-то в этом полном безлюдье мог заметить его истерический постыдный испуг.

А потом подошёл поближе. На земле, покрытая слоем застывшей грязи, лежала небольшая игрушка. Пластиковая черепашка, несмотря на своё столь неприглядное положение, пыталась сохранить воинственную позу. Даже с прогрызенной дырой на месте откушенного клюва.

— Поколение, рождённое в двадцатом — двадцать первом веках, в отличие от предков, очень боится боли. И причина этой «поголовной тревоги» скрывается вовсе не в мутации организма, которая снизила болевой порог. Люди боятся страданий потому, что привыкли находиться в полном комфорте, и, испытывая малейшее болевое ощущение, стремглав бегут в аптеку и пьют бессистемно и бесконтрольно медикаментозные препараты.

Ринат сначала внимательно прислушался к авторитетному и даже безапелляционному голосу, доносившемуся с экрана телевизора, но почему-то рассердился и в сердцах бросил пульт в угол дивана. Пульт не долетел, брякнулся о стол, упал, отколовшись острым куском пластмассы.

— Черт побери!

Ринат не хотел смотреть, но уже зацепил глазом ощерившийся острыми гранями разлом. Больной жар разливался внутри тела, словно на сердце опрокинулось ведро с кипятком. Сам виноват, но от этого не легче, а намного хуже.

— Тань! — спешно крикнул он, почувствовав первые признаки панической атаки.

Из кухни доносился запах свежего микса из чеснока, болгарского перца и ещё каких-то изумительных приправ. Вместе с ароматами грядущего борща долетал нежный голос жены. Таня мурлыкала весёлую детскую песенку, но тут же, одновременно с криком Рината, прервала её.

В голове мельчайшими деталями раскручивалась картина: острый угол разбившегося пульта входит в его тело. Капли крови сначала едва просачиваются, затем угол проникает глубже, разрывая хрупкую кожу, капли превращаются в струи. Боль заставляет выгибаться дугой его высокое, тренированное тело. Ринат чувствовал, как бесстрастный пластик вспарывает кровеносные сосуды, режет жилы…

Таня вбежала в комнату, на ходу отшвыривая половник. Ринат задыхался. Грудь сдавило невидимым, но беспощадным обручем, он сжимался. Всё поплыло перед глазами, ускоряя темп, как на тронувшейся с места карусели. Ринат уже терял сознание, когда руки жены — тёплые, пахнущие свеженарезанным чесноком — обхватили его лицо.