Книга Прах херувимов, страница 98 – Евгения Райнеш

* * *

Но Аида вовсе и не стремилась проникнуть незаметно в свой собственный дом. И уж тем более кого-то пугать. Ей, честно говоря, было совершенно плевать, что творится вокруг.

Действительно важное, неизмеримое со всем остальным, происходило сейчас в ней самой. Аида слушала, как оно, это главное, зарождается острыми покалываниями. И ждала. Безумно надеялась, что боль, мучающая её уже несколько десятилетий, наконец-то затихнет.

С хрупкого плеча, спускаясь ниже лопаток, шла воспалённая краснота. Из тревожно-багровой опухоли на Демира смотрел лик бого-зверя. Чем-то смутно похожего на него самого. Как они звали это? Анубис?

Де-Мир-Дже слышал о нём, но ни разу не встречал. Да и как бы мог? Он был привязан к этому побережью, ничтожный в глазах высших, не прошедший испытания и наказанный за страх архонт. Всё, что он видел и слышал, сосредоточилось на небольшом пятачке земли, которую когда-то владетельный князь считал своей. Так и остался на веки вечные призрачным жрецом. Распорядителем жертвенных свадеб.

Демир рыкнул негромко. Люди… Они больше знают о богах чужеродных, чем о тех, кто всё ещё держит землю, на которой эти неблагодарные червяки живут. Забывшие и древних богов, и тех, что пришли следом. Выплясывающие на костях, каркасе мира. Глупые и жалкие.

Не ведающие, что такое настоящая жажда. Настоящая страсть.

Де-Мир-Дже ясно услышал: в саду с ветки сорвалось яблоко. Для него — последнее. Он чувствовал, как перекручивается ставший хрупким черенок, как надламывается его сухой хвостик, как приближается высушенная летним зноем земля. Распорядитель жертвенных свадеб падал этим яблоком, и знал, что ударом налитого бока отлетит в блаженное и невыносимое одновременно бытие.

Демир обхватил чужими руками чужое тело, которое так недолго принадлежало ему, и тихо завыл.

Саднило горло с непонятным першением. Плечо выворачивало опухолью. Аида знала, что будет физически тяжело. Невыносимо. Но она надеялась: именно эта телесная мука перекроет самую страшную боль, которая делала адом её земное существование.

Кто-то бы сказал, что это болит душа. Больше Аиде ничего в голову не приходило. Только она знала чётко: нет, не душа. Душа может ныть, но не разрывать ржавыми крюками живую плоть изнутри. Это другое… Другое…

И на всю жизнь — и эту, и за гранью… Каждая мелочь, каждое слово, впечатанное в боль.

Весело верещала тупая дура: «О, мы непременно должны встречаться и в городе! У нас столько общего! Мы просто сказочно понимаем друг друга». И Олежка, кретин незабвенный, кивал радостно головой и вторил: «Конечно, конечно! У вас же такая чудесная невеста для нашего богатыря подрастает». Сватал Олежка маленького сына, не подозревая, что через несколько часов…

— Да, — хрипло захохотала Аида, глядя в зеркало на седую, всклокоченную женщину с набрякшими от бессонной ночи веками, — мы непременно будет встречаться потом, и станем лучшими друзьями! Суки, уроды, гады!

Она опять захохотала, смех рвался на клочья, переходил в зловещее карканье. Перепуганная Яська возникла на пороге комнаты, и застыла, словно заколдованная этим безумным клокотанием:

— Аида, что с вами?

От испуга и неожиданности перешла вдруг на «вы». Абсолютно нагая старуха повернулась к Яське, и девушка увидела, что все её плечо покрывает свежая, воспалённая татуировка.