Книга [де:КОНСТРУКТОР] Восток-5, страница 56 – Александр Лиманский, Виктор Молотов

Он замолчал. Маркер повис в воздухе над картой, и я видел, как мелко подрагивает его кончик. Не от тряски «Мамонта». От того, что стояло за словом «периметр» в голове контрабандиста, который провёл в Красной Зоне достаточно лет, чтобы бояться по-настоящему.

— Там начинается его личный ад, — тихо закончил Кот.

Я кивнул. Забрал у него маркер. Поставил жирную точку на первом крестике.

— Первая цель: «Оазис-2». Десять часов хода. — Я повернулся к отсеку. — Сухпаи распределить по порциям на трое суток. Воду пить по глотку, не чаще раза в два часа. Кто захочет пожаловаться, пусть вспомнит, что у него есть кислород.

Никто не пожаловался.

Кот свернул карту, сунул её обратно за пазуху и сполз на скамью, закрыв глаза. Через минуту его дыхание выровнялось.

Спал он или притворялся, я не знал. Но маркер так и остался зажатым в здоровой руке, как зажимают оружие люди, которые привыкли просыпаться в местах, где оружие нужно раньше, чем мысли.

Восемь часов мы провели в железном брюхе «Мамонта», которое раскачивалось, гудело, скрежетало и воняло. Каньон «Ржавая Пасть» закончился часа через три, выплюнув БТР на пологий склон, заросший папоротниками высотой с человека. Потом были овраги. Потом низкий, густой лес, ветки которого скребли по броне с визгом, от которого сводило зубы. Потом болотистая равнина, где «Мамонт» проседал по ступицы и дизель выл, вытягивая двадцать тонн из чёрной жирной грязи, которая чавкала под колёсами и не хотела отпускать.

Фид не спал. Сменить его за рулём мог только Кот, а тот с одной рабочей рукой и состоянием, близким к каталепсии, за рулём БТР был опаснее любого болота. Фид пил какую-то химию из пластиковой ампулы, которую ему передал Док через открытый люк кабины, и вёл машину молча, ровно, с упорством человека, который привык не спать дольше, чем спать.

Кондиционер «Мамонта» сдался часу на пятом. Тропическая влажность, которую вентиляция засасывала снаружи через щели, мятые уплотнители и дыры от кислоты, заполнила отсек липким тёплым туманом, от которого одежда прилипала к телу, а кожа покрывалась плёнкой пота.

Лампы гудели. Монотонно, ровно, с частотой, которая через час превращалась из фонового шума в китайскую пытку, а через четыре становилась частью тебя, как собственное сердцебиение.

Шнурок забился под скамью в самом начале поездки и пролежал там все восемь часов, свернувшись клубком и накрыв морду хвостом. Время от времени он приоткрывал один глаз, смотрел на мир с выражением существа, которое искренне жалеет, что вылупилось из яйца, и закрывал глаз обратно. Когда «Мамонт» особенно сильно качнуло на болоте, Шнурок выпустил из горла звук, похожий на сдавленное кошачье мяуканье, и когти его задних лап проскрежетали по полу, вцепляясь в рифлёный настил. Потом качка прошла. Когти разжались. Хвост снова накрыл морду.

Я бросил ему половину крекера из сухпайка. Шнурок не пошевелился. Крекер лежал в пяти сантиметрах от его носа, и троодон смотрел на него одним глазом с таким оскорблённым видом, будто я предложил ему закусить картоном. Впрочем, вкус сухпайков «РКН» от картона отличался примерно так же, как тишина от молчания.

Через полчаса крекер всё-таки исчез. Я не видел, как именно, но подозревал, что Шнурок просто поглотил его, не меняя позы, одним молниеносным движением челюстей, которое было бы незаметно, если бы не тихий хруст.