Книга Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала, страница 299 – Диана Фурсова

Потому что уже не было никакого “что подумают”.

Все и так видели всё, что нужно.

Когда она ступила на камень двора, кто-то в толпе выдохнул:

— Леди вернулась.

Не “миледи”.

Не “жена генерала”.

Не “бедная Аделаида”.

Леди.

И только тогда она поняла, насколько сильно ждала именно этого.

Не титула.

Места.

Рейнар не отпустил её руку сразу.

Наоборот.

Чуть крепче сжал пальцы, словно давая двору, дому, миру понять и без слов: это не милость. Не временная уступка. Не роль, которую можно оспорить новой бумагой.

Она идёт рядом с ним.

И останется.

— Домой, — тихо сказал он.

И в этот раз слово уже не резануло невозможностью.

Легло.

Туда, где ему и было место.

Старая кладовка, из которой когда-то делали её первую маленькую лечебницу, больше не была кладовкой.

К осени там стало тесно.

Сначала — от столов.

Потом — от полок с травами, бинтами и чистыми склянками.

Потом — от людей.

Раненые солдаты.

Женщины с детьми.

Служанки.

Старики.

Офицеры, научившиеся наконец не стыдиться боли, если за дверью сидит та самая леди Вэрн, которая однажды сказала, что гной не лечат молитвой и характером.

Потом рядом с лечебницей появилась вторая комната.

Потом — маленькая чистая палата на три койки.

Потом — старая пристройка у часовни, которую перестроили под аптеку и школу для помощниц.

Мира училась быстро.

Слишком быстро для простой горничной.

Грета — ещё быстрее, когда дело касалось трав и перевязок.

Иара ворчала, спорила, шипела на всё новое, но однажды Алина застала её за тем, как та сама заставляет молодого лекаря мыть руки дважды, а потом ещё раз из вредности.

Это было почти признанием в любви.

Дом менялся.

Кухня — тоже.

Бульоны для раненых стали нормой, а не прихотью.

Воду больше не носили из первой попавшейся бочки.

Прачечная научилась не смешивать чистое с грязным.

В нижнем дворе устроили маленький огороженный сад для трав.

У часовни начали оставлять детей не как нежелательный довесок к чужой истории, а как тех, кого собираются растить и не прятать.

Иногда по вечерам Алина выходила на галерею над двором и смотрела вниз.

На свой дом.

На своё дело.

На место, где её когда-то травили, а теперь спрашивали: “Миледи, у меня жар третий день, посмотрите?”, “Леди Вэрн, девочка упала с лестницы”, “Алина, можно я ещё раз перевяжу сама?”

Алина.

Некоторые уже называли её по имени — не при чужих, не на официальных ужинах, но в своей, живой части дома.

И это тоже было странным счастьем.

Рейнар приезжал к лечебнице чаще, чем требовали раны или приличия.

Сначала — проверить стройку.

Потом — “случайно по пути”.

Потом и вовсе без оправданий.

Иногда просто стоял у двери, сложив руки на груди, и молча смотрел, как она спорит с офицером, накладывает шов мальчишке или объясняет Мире, почему беременную женщину нельзя заставлять таскать мешки, даже если свекровь уверена в обратном.

Его взгляд она чувствовала всегда.

Даже когда не оборачивалась.

Особенно когда не оборачивалась.

Он больше не прятал любовь.

Не носил её напоказ, как дешёвую ленту на празднике.

Хуже.

И лучше.

Он просто был рядом.

Чашка горячего отвара, когда она забывала поесть.

Тёплый плащ на плечи, когда засиживалась над записями до ночи.

Четверо молчаливых стражей у дороги, если ей надо было ехать в предместья.

Его ладонь на её пояснице, когда лестница была скользкой.