Книга Рукопись, найденная в Выдропужске, страница 84 – Анна Дашевская

Она даже и бровью не повела на корзину с яблоками, уже не мельбой, а каким-то другим летним сортом, который был собран с дерева прямо перед выездом.

— Ну как отдохнула? – тётушка вгляделась в моё лицо.

— Отлично, – я отнесла сумку в свою комнату и раскрыла, вытаскивая пакет с бельём для стирки. – Отдохнула прекрасно, только устала очень.

— Чаю хочешь?

— Можно. А лимон есть?

— Полно. Пойду, поставлю чайник…

Так, ноутбук на стол, одежду в шкаф, кроссовки в прихожую. Материалы по Чевакинскому – на книжную полку… Сумка пуста, отправлю её на балкон проветриваться. Завтра с утра нужно будет отогнать пикап на стоянку, а потом можно и на работу. Ответов от епархиальных архивов, конечно, пока нет, хорошо если к концу недели появятся – ну так нам и не к спеху, подождём…

За чаем я спросила у тётушки:

— Ты улетаешь во вторник, ничего не изменилось?

— Да, утренний рейс. Можешь не провожать, я закажу такси.

Я пожала плечами: никогда не провожала, с чего бы сейчас попёрлась ранним утром в аэропорт?

Ядвига Феликсовна снова посмотрела на меня так пристально, словно хотела рассмотреть содержимое черепной коробки.

— А ты не хочешь сменить обстановку? – спросила она внезапно. – У нас в экспедиции внезапно освободилась ставка ассистента, а никого с рабочей визой под рукой нет. Побудешь пару месяцев в Италии, развеешься…

— Может быть, может быть, – протянула я. – Вот сейчас закончу эту историю с Чевакинским, и подумаю над твоим предложением. Может быть, и в самом деле пора что-то поменять в жизни.

— Та-ак, – тётушка отставила чашку, даже не заметив, что брякнула ею о блюдце. – Рассказывай.

— Да нечего рассказывать! Правда, нечего. Просто вдруг подумала, что занимаюсь довольно бессмысленным делом: не создаю новое, а вытаскиваю из пыли старое, давно и прочно забытое. И вполне возможно, никому не нужное.

— А-а, рефлексии интеллигентские! Что ж тогда мне говорить? От нахождения очередной этрусской статуэтки не переменится в мире примерно ничто, но мы же копаем.

— Да, ты права. Наверное, это просто от усталости лезет в голову всякое… – Я встала, сунула чашку в посудомойку и поцеловала тётушку в щёку. – Спокойной ночи!

Как всегда бывает, вроде бы устала до того, что готова была уснуть под душем, а легла в кровать – и опять сна ни в одном глазу.

Считать овец я не стала, она у меня вечно начинают себя вести как хотят, играть в салочки и в классики. Буду думать о вечном. Или о временном. Вот, например, Вероника… Я перебирала мысленно всё, что узнала о ней вчера и сегодня, и вдруг меня словно стукнуло: а соседи? Алябьев говорил о посетителях, но в семь вечера ведь и жильцы дома уже в основном должны были вернуться! Подъезд не маленький, двенадцать этажей, сорок восемь квартир. Вероника прожила там три года, с кем-то должна была познакомиться, разве нет?

Хотя… я вот в своем доме всю жизнь прожила, а скольких соседей знаю? Три, четыре квартиры? И то на уровне «вы на меня протекли» и «нельзя ли попросить вашего котика так не орать?». Котики, котики. Интересно, у кого в том подъезде есть кошки? Хотя Алябьев это наверняка выяснил…

Вот где-то на этой мысли я и заснула, чтобы проснуться уже под утро с чётким воспоминанием: Наталья Геннадьевна приехала с дачи утром прямо на работу, и на щеке возле уха у неё красное отекшее пятно с чётким узелком в центре. Я спросила тогда, кто это её так цапнул, она покривилась и ответила непонятным мне словом.