Книга Рукопись, найденная в Выдропужске, страница 41 – Анна Дашевская

— Ну, тридцать первое, – ответила осторожно.

Я ж ничего не путаю? Чтобы проверить себя, вытащила телефон и посмотрела на экран: ну да, тридцать первое июля, завтра первое августа.

— А как ты думаешь, кто будет на месте в это время? Не яблоки собирать и не капусту пропалывать, а торчать в пустой школе?

— Тьфу ты! И в самом деле…

— Это первый момент, – продолжил Кузнецов. – Второе: а что ты собралась осматривать?

— Дом, я же сказала. Да, очень маленькая вероятность, что чертежи или записки Саввы Ивановича он перед отъездом в Петербург спрятал в каком-то тайнике, но один-то процент есть? И мы не можем оставить за спиной эту вероятность. Я не могу, это неправильно.

— Хорошо, дом мы осмотрим. Спросим у той же Софьи Михайловны, где взять ключи. Но только уже не сегодня, время к пяти, пока доползём – будет шесть. Ехать назад в темноте по скверной дороге мне бы не хотелось, да и не пойдёт сегодня никто открывать тебе школу. А пока будем ехать, ты подумай: даже если – чисто гипотетически – тайник там был, и при разборке здания даже не открылся, как ты станешь его искать? Простукивать стены и полы? И как вскрывать?

Я открыла рот, чтобы ответить, и тут же закрыла его: прав, опять прав «голос разума»!

Мы проехали километров десять, даже выбрались уже на приличную дорогу, когда я всё же сказала:

— Ничего не поделаешь, придётся поехать и посмотреть, хотя бы глазами. Твой же работодатель потребует отчёта и справедливо поинтересуется, почему мы не проверили этот вариант.

— Мой работодатель, да… – пробормотал он, и нажал на газ.

* * *

Тётушка моя была уже в гостинице, в своём номере. Признаться, вид её меня напугал: постаревшая, какая-то погасшая – это была вовсе не та женщина, которую хотелось назвать «блистательной».

— Устала? – спросила я осторожно.

Она поморщилась.

— Не столько даже устала, сколько огорчена, раздосадована и… знаешь, я ведь напугана?

— Господи, да чем же? Ты не нашла Ольгу Алексеевну?

— Нашла, – тётушка махнула рукой. – Я, дура старая, не посчитала годы, а ей уже за девяносто! Из школы она ушла семь лет назад… Ну да, да, примерно тогда мы и созванивались, она была вполне в разуме, и я автоматически решила, что всё сохранилось.

— Ну, что в восемьдесят с лишним Ольга Алексеевна решила уйти из школы – это не удивительно, с детьми и я бы не справилась, хотя почти втрое моложе.

— Не в этом дело, Алёнушка, а в том, что старость – ужасная вещь. Я говорила с её соседями и с сиделкой… Ещё года три Ольга Алексеевна репетиторствовала, а потом вдруг всё посыпалось, быстро-быстро. Она стала терять память, заговариваться, перестала узнавать дочь и внуков. Сейчас уже не встаёт и не разговаривает.

Что я могла ответить? Только ласково погладить тётушкину руку.

— Ты же сама всегда говорила, что альтернатива старости тебе нравится ещё меньше? А тут… Ольга Алексеевна долго работала, и с удовольствием, надо думать. Не осталась одна, там есть родня и близкие, – я тщательно обходила слова «дети» и «внуки», потому что этим всем Ядвига Феликсовна не обзавелась. – В конце концов, за девяносто – это чертовски много!

— Да, конечно, – она осторожно высвободилась. – Пожалуй, я прилягу на часок. Даже не так: я намажусь кремом и прилягу, вот! А ты узнай, планируются ли в здешнем ресторане какие-нибудь музыкальные злодейства и реши, где мы будем ужинать. Через час меня разбуди!