Онлайн книга «Искатель, 2008 № 02»
|
Минуту спустя, справившись с обидой, а вернее, смирившись с ней и сделав выводы на будущее, Матвей разлепил запекшиеся губы: — Где я? — В санатории! — прошамкал Мордатый, отправляя в рот белую тирольскую булочку с толстым-толстым слоем масла и таким же толстым слоем колбасных кружков. Хохотнул, чуть не подавился, прокашлялся и доверительно сообщил: — У нас своя специфика. Мы пальчиками занимаемся. И горлом. После нашего маникюра все говорят, и ты заговоришь. Да что там, соловьем зачирикаешь! — Чирикают воробьи, — поправил Матвей. — Это как с ними обходиться. Ты мне воробья дай, он через пять минут канарейкой зальется. Мордатый отправил в рот следующую булочку — целиком заглотил, пасть позволяла — и принялся с аппетитом жевать. Быстров ощутил спазм в желудке. У него появилось предчувствие, что ничего хорошего его впереди не ждет. — Зачем я вам понадобился? — прохрипел он. — Чего? — проглотив непрожеванное, изумился охранник. — Чего балакаешь? — Зачем я вам нужен? — A-а... Так мелешь, ничего не разобрать. Но ты, паря, не беспокойся, мы... эту... дикцию тоже исправляем. — Мордатый запустил руку в карман и вытащил пассатижи. — Во! Универсальный инструмент. Для начала вырвем ноготки... Есть такие цветы, но цветы были ни при чем. Быстров на этот счет не заблуждался. Желудок опять дал о себе знать. Предчувствие мало-помалу превращалось в уверенность. — ...потом пару косточек расплющим. Запоешь, как соловей. Не остановишь. Будешь петь с утра до вечера и с вечера до утра. «Дались ему соловьи!» — подумал Матвей, после чего процитировал Льва Толстого, сочинения которого Ольга Савельевна с раннего детства подсовывала сыну, и они ему в конце концов даже понравились: — Я не соловей, чтобы каждый день петь одним голосом. — Чего? — Это не я, это Лев Николаевич. Но я с ним согласен. — Какой Лев Николаевич? — Толстой. — Это который «Война и мир»? — И пастушок. Кричал: «Волки! Волки!», — а потом его самого съели. Мордатый взял с подноса очередную булку и стал намазывать ее маслом. Вид у него был озадаченный, потом стал суровым. — Шуткуешь, — бесцветным голосом проговорил он, запихивая булку в рот, и закончил, шамкая: — Вот намотаем... Но закончить ему не дали, и специальный агент не смог уяснить, что именно и на что конкретно собирается намотать Мордатый. Возможно, кишки, не исключено — на вертел. Но раздался скрип петель, и мужик вскочил, едва не опрокинув поднос. Страж стоял и ел не только то, что в данный момент находилось у него во рту, он ел кого-то, пока невидимого Быстрову. Ел глазами. — Все в порядке? — спросил показавшийся Матвею знакомым женский голос. — Оклемался, — отрапортовал Мордатый, проталкивая остатки пищи по пищеводу и не решаясь помочь себе в этом «спрайтом». — Суетится. — Это понятно, — голос зазвучал ближе. — Так проколоться! Цок, цок. По звуку, который извлекали из кафельных плиток пола каблуки, Быстров определил: вес средний, спортивная, возраст в районе тридцати. Похоже, давешняя «бука». И голос похож. И действительно, через мгновение в поле зрения появилась «бука». Она была во все том же светло-зеленом халатике медсестры, и Матвей вдруг понял, кого она ему напоминает. Безжалостную блондинистую убийцу по прозвищу Калифорнийская Горная Гадюка из «Убить Билла» Квентина Тарантино. И халатик маловат, а также коротковат, и кривая улыбочка на подколотых пластическими хирургами пухлых губах. Не хватало сущей мелочи — повязки наискосок лица, Гадюка была одноглазая. А так — копия! |