Книга Патруль 7, страница 17 – Макс Гудвин

Я шёл, думая, что восемьдесят километров в сутки — это нормально, и надеясь, что Тиммейт не ошибся в своих расчётах. Сколько он там ни отвёл, восемьдесят один процент. Не так уж и плохо для игры, где ставка — твоя жизнь.

Я перешагнул через упавшее дерево, покрытое мхом, и встал, понимая, что мой глаз уже едва различает дорогу, а тело накрывает первая вечерняя прохлада.

Мой взгляд тонул в тремительно наступающем мраке и я остановился на небольшой поляне, на практически ровном пятачке, окружённом с трёх сторон дубами, а с четвёртой — заваленным упавшим клёном, чьи корни торчали из земли, как пальцы утопленника. Здесь было сухо, ветки над головой не смыкались плотно, оставляя просвет для дыма, а земля под ногами была плотной, без всяких следов и каких-либо нор.

Я скинул рюкзак, прислонил его к стволу и огляделся.

Вокруг лежало то, что в лесу всегда лежит, пока не придёт человек с холодом в спине и мыслью о тепле. Ветки, сухие и влажные, валежник, палки, щепки, кора, отставшая от стволов, и шишки, которых здесь было столько, что хватило бы на десяток костров. Я начал собирать быстро, методично, как учили: сначала растопку — то, что разгорится от первой искры, потом хворост — то, что заставит огонь жить, потом дрова — то, что даст тепло на всю ночь.

Растопку я искал среди сухих веток, самых тонких, толщиной со спичку, которые валялись под ногами, смешанные с прошлогодней листвой. Я набрал их целую горсть, выбирая те, что хрустели в пальцах, не гнулись, а ломались с сухим, приятным треском. Хворост собирал из веток потолще — толщиной с палец, с два пальца, — те, что лежали на поверхности, не касаясь сырой земли, потому что от земли они тянули влагу, а влага — враг огня. Ветки я складывал в кучу отдельно, длинные клал поперёк, короткие — вдоль, прикидывая, как буду строить шалаш, когда придёт время. Дрова для ночи — это было сложнее. Толстые сучья, которые валялись у подножия дубов, были сухими только сверху, а внутри, я знал, могли хранить влагу. Я выбирал те, что лежали на возвышении, на корнях, на камнях, те, что не касались земли, и проверял каждый: стучал ножом по коре, слушая звук: если звонкий — то можно брать, а если глухой — надо оставить червям и грибам.

Я работал аккуратно, помня о змеях. И включив режим фонарика каждый раз, когда наклонялся за веткой, смотрел, куда протягиваю руку, как и когда поднимал валежник, толкая его ногой, чтобы, если под ним кто-то есть, успеть отшагнуть. Один раз я замер, услышав шелест в куче листьев слева, но это оказалась ящерица — быстрая, зелёная, метнувшаяся в траву, едва я повернул голову. Я выдохнул и продолжил собирательство.

А когда дров набралось достаточно, я уселся на корточки перед будущим кострищем. Место я выбрал на голой земле, в метре от ствола упавшего клёна, подальше от сухой травы и низких веток. Ножом выскреб ямку, снял дёрн, оголил песчаную, плотную землю, обложил её камнями, которые нашёл тут же, у корней. Маленький круг, внутри которого родится огонь, и я не дам ему уйти дальше.

Растопку я сложил шалашиком — тонкие ветки крест-накрест, оставляя внутри пустоту, куда пойдёт искра. Хворост положил вокруг, не касаясь, на расстоянии, чтобы огонь, когда разгорится, сам дотянулся до него.

А далее я полез в рюкзак, вытащил пачку наличных. Там были и сотни, и двадцатки, и пятёрки. Я отсчитал три двадцатки — шестьдесят долларов, которые в этот самый момент переставали быть деньгами и становились просто бумагой, способной дать мне тепло.