Книга Серебряный развод, страница 27 – Олеся Рудая

Я шагнула вперед, нутро тянулось разорвать этот клубок из ярости и боли, но…

— Мам, НАЗАД! — Пашин крик пробил шум драки.

Промедлила на секунду — и увидела, как кулак Кости со всей дури впечатывается в висок сына.

Сердце — в пятки.

Но разум вдруг прояснился. Он пытается защитить меня. И лучшая помощь — не подставляться.

Костя рванулся ко мне, но Паша — молнией! — ухватил его за пояс, сдернул вниз.

Грохот.

Они снова в клубке.

— Не мешай мне! Я твой отец! — рёв Кости больше походил на рык раненого зверя, чем на человеческую речь.

— А она — моя мать! — Паша ответил не криком, а каким-то новым, низким тембром, от которого по спине пробежали мурашки.

Я швырнула себя в квартиру, захлопнула дверь спиной. Глупость! Мы могли просто переждать это за дверью — вместе.

Круги по комнате.

К окну.

К двери.

Снова к окну.

За стеклом — пустая улица, никаких мигалок.

А с лестницы доносилось хриплое дыхание, приглушённые ругательства, звонкий удар по перилам.

— Господи, да когда же...

И вдруг — металлический голос:

— Полиция! Руки за голову!

Я рванула дверь.

На площадке соседи, как сурки из нор.

Костя — с перекошенным лицом, но уже в наручниках.

Паша — прислонился к стене, вытирая кровь с губ.

Я впилась в него, ощупывая взглядом каждый сантиметр — жив, цел.

— Синяки будут, — фыркнула сквозь слёзы.

Он пожал плечами, ухмыльнулся — точь-в-точь как Костя в двадцать лет:

— Ерунда. Он тоже получил. — успокаивает меня Паша.

— Ему и без того было достаточно.

— А мне не жалко. — он улыбнулся.

Вылитый отец в его годы. Мой мальчик. Но я так его люблю.

Полгода спустя

После той ночи Костя исчез. Лишь раз прислал сухое сообщение: "Прости за выходку"

Жизнь медленно входила в новые берега.

Просыпалась — и горечь под рёбрами становилась чуть меньше.

Мыла руки — и перестала замечать лёгкость на безымянном пальце.

Видела зрелые пары — и боль больше не сжимала горло.

Даже суды стали рутиной. Как стирка. Как очередь в кассу.

На слушаниях Вадим свидетельствовал против Кости.

Он говорил чётко, без запинки. Как будто репетировал. Как будто не был тем самым человеком, который двадцать лет называл Костю братом.

Когда судья огласил решение, Костя подошел ко мне.

Его рука была сухой и теплой — точно такой же, как в день нашего знакомства. Это прикосновение не оставило в душе ни злости, ни боли — лишь легкое удивление, что когда-то оно могло заставить мое сердце биться чаще.

— Поздравляю, — сказал он.

Я кивнула. Ничего больше между нами не осталось — даже ненависти. Он стал чужим человеком, чьи привычки и пристрастия я больше не обязана помнить.

Паша помирился с отцом. Я не запрещала — сын имел право сам решать, какие отношения поддерживать.

Иногда он делился новостями: Костя снял квартиру, начал новый проект. Я слушала спокойно, как будто это были сводки погоды из другого полушария.

Скоро наш дом станет бывшим. Стены, которые помнили детский смех, семейные праздники, наши ссоры и примирения — все это превратится в строку банковского перевода.

Но зато я наконец осуществлю все задуманное.

За завтраком сын аккуратно спросил:

— Мам? — его взгляд стал осторожным, как будто он боялся разбить хрупкое перемирие между прошлым и настоящим. — Ты заберёшь вещи из дома? Послезавтра риэлторы приедут...