Книга Развод. Семейная тайна, страница 27 – Луиза Анри

«Разберется». Что это значило? Устранит улики? Запугает Марину, которая о чем-то догадывается? Или снова пойдет к Адель? Но мысль увидеть маму, обнять ее, спрятаться хоть ненадолго от этого кошмара в стенах, где пахло детством и безопасностью, была слишком сильна. Но мы попадем в другое место, где нет нашей истории, а есть только новые бетонные стены, покрытые лучшей краской. Вместо старых часов на стене висят новые картины с лесным пейзажем. А ведь там мама среди всего этого нового и ждет меня. Лия толкнулась, будто поддерживая: Да, мама, поехали.

— Хорошо, — прошептала я. Согласие не означало прощения. Это было перемирие ради передышки. Ради нее. Ради Лии.

Гордей резко кивнул, видимо ожидая сопротивления. Его плечи чуть распрямились, но напряжение не ушло.

— Я отвезу тебя сам. Сейчас.

Дорога в город пролетела в тягостном молчании. Гордей сидел за рулем своего мощного внедорожника (лимузин остался дома было бы слишком заметно), пальцы белыми костяшками сжимали руль. Он не включал музыку, не пытался заговорить. Лишь изредка бросал быстрые, проверяющие взгляды в зеркало заднего вида и на меня. Я смотрела в окно, на мелькающие сосны, дачные поселки, потом — серые городские окраины. Каждый километр отдалял от стеклянной тюрьмы особняка и приближал к чему-то настоящему. Я машинально гладила живот, чувствуя, как Лия успокаивается, словно тоже ощущает перемену.

Мамин дом — это не старая старая пятиэтажка в тихом дворе — новый «небоскреб» встретил звоном домофона, не было уже скрипа калитки и запаха сирени из палисадника. Только новая детская площадка, откуда доносились звонкие крики и смех, что придавало этому бетонному зданию живость. Ольга Ивановна стояла у прихожей, дверь была открыта настежь, она была одета в выцветший домашний халат и фартук, лицо озабоченное. Видимо, Гордей предупредил ее, когда мы были еще дома.

— Родная моя! — Она бежала по ступенькам, не обращая внимания на Гордея, и обняла меня крепко, по-матерински, пахнув тестом и валерианой. Ее руки, шершавые от работы, дрожали. — Что случилось? Гордей сказал… что тебе отдохнуть надо. Бедненькая моя, как ты бледная!

Я прижалась к ее плечу, закрыв глаза. Слез не было — только глухая усталость и облегчение. Гордей стоял в стороне, у машины, неловкий и чужой на этом фоне простой жизни. Его дорогой костюм, идеальная стрижка, напряженная осанка — все кричало о его инаковости здесь.

— Ольга Ивановна, — он сделал шаг вперед, голос неестественно ровный. — Я… я заеду позже. Если можно.

Мама кивнула, но ее взгляд, скользнувший по нему, был острым и подозрительным.

— Хорошо, Гордей. Заезжай. А мы с Асенькой… мы тут. — Она обняла меня за плечи, поворачивая к квартире. Ее жест был ясен: «Я ее защищу»

Я позволила увести себя, не оглядываясь. Шагнула через порог — и погрузилась в стерильный полумрак новенькой прихожей. Воздух пах свежей краской, силиконом герметика и холодным камнем пола. Ни запаха старого дерева, ни воска, ни маминых духов «Красная Москва», въевшихся за десятилетия в стены старой хрущевки. Только одинокий аромат яблочного пирога, плывший из кухни, как тонущий маяк в этом бездушном пространстве. Коридор был широким, пустым. Модная встроенная система хранения заменяла ломящуюся вешалку. На стене, вместо сколов и выцветших обоев с розами — гладкие однотонные панели, на которых висели те же старые фотографии в новых, безликих рамках: я и Витя в школе, папа с удочкой… Они казались чужими здесь, как экспонаты в музее современного искусства. Простота старой бедности, такая живая, такая настоящая, была заменена на эту… удобную пустоту. После стерильной роскоши особняка Гордея — еще одна клетка, пусть и попроще.