Книга Развод. Семейная тайна, страница 100 – Луиза Анри

— "…строю дело сам…", — прошептала Ольга, дочитав до конца. Она опустила лист, её пальцы сжали бумагу так, что она смялась. — "…истинная сила не в том, чтобы брать, а в том, чтобы строить. Как это делаешь ты." — Мама подняла глаза на Асю. В них была буря: гнев, страх, но и… какая-то новая, осторожная мысль. — Он… видел Лию? Тайком? В роддоме? И молчал? — Голос дрогнул от обиды за внучку.

— Да, — ответила Ася, обернувшись. — Видел. И молчал. Потому что, как пишет, "не имел права". Потому что боялся. Потому что был… не готов. — Она произнесла это с трудом, чувствуя, как старый гнев клокочет в ней, но и что-то ещё — жалость? Сожаление?

— Трус! — выпалил Витя, но уже без прежней ярости. В его голосе слышалось скорее презрение и непонимание. — Настоящий мужчина так не поступает! Подойти, извиниться, помогать открыто! А не из-за угла подкидывать!

— А что бы ты сделал, Вить? — вдруг спросила Ася тихо. — Если бы осознал, что совершил что-то… непоправимое. И боялся, что тебя пошлют, что твое появление только хуже сделает? Что ты не имеешь права на прощение? Витя замялся. Шестнадцать лет — возраст категоричных суждений, но не жизненного опыта. Он нахмурился.

— Не знаю… Но не так! Не подло! — Он ткнул пальцем в письмо. — Хотя… вот это… — он показал на строки о работе, о Степане Григорьевиче, — …это… странно звучит правдиво. Если это не ложь. Если он действительно сам ковыряется в чертежах и не на папины деньги живет… — Он умолк, явно сбитый с толку. — Мам, что думаешь? — Ася обратилась к матери, видя её сосредоточенный, взвешивающий взгляд.

Ольга долго молчала, перебирая уголки письма.

— Думаю… что письмо это — как граната. Может разнести твою жизнь вдребезги. А может… — она вздохнула, — …может разбить лёд. Очень опасная граната. — Она посмотрела Асе прямо в глаза. — Он признает свою вину. Полностью. Без оправданий. Это… редкость. Он говорит о работе. О том, что видел, как ты строишь жизнь. Это… уважение звучит. И боль. Искренняя боль. — Она помолчала. — Но Витя прав в одном: поступки его были трусливы. Очень. И год молчания… это много. Очень много.

— А Лия? — выдохнула Ася, глядя на коляску. — Что для неё лучше? Стена? Или… шанс? Пусть крошечный? Пусть под огромным вопросом?

— Для Лии лучше всего счастливая мама, — твердо сказала Ольга. — И стабильность. А не карусель из надежд и разочарований. Но… — она снова взглянула на письмо, — …если этот человек действительно изменился… Если он сможет быть настоящим отцом… это тоже важно. Безумно важно. Риск колоссальный, Асенька. — Глаза Ольги наполнились слезами. — Я боюсь за тебя. Как мать. Боюсь, что он снова ранит.

— Я тоже боюсь, — призналась Ася. Голос её окреп. — До ужаса боюсь. Но… это письмо… его нельзя просто проигнорировать. Оно… требует ответа. Серьёзного. — Она взяла со стола фотографию. Молодые, счастливые, не ведающие о будущей буре. — Он просит не прощения. Не места в нашей жизни. Он просит… шанса доказать. Шанса на разговор. Только на разговор. Витя хмыкнул.

— Разговор? Ну… разговор — это не брак и не усыновление. — Он пожал плечами, явно пытаясь быть практичным. — Поговорить… можно. В людном месте. С фонарным столбом наготове. — Он пытался шутить, но в глазах всё ещё читалась настороженность. — Если он начнет оправдываться или давить — посылай сразу. Без разговоров. У нас тут Лия. Ему тут не рады по умолчанию. Ася посмотрела на маму. Ольга медленно кивнула.