Книга Раскол, страница 28 – Аня Леонтьева

Он не стал упрямиться, посмотрел на меня.

— Кир, пожалуйста! Пожалуйста, не надо, - забормотала, вглядываясь в такие родные черты. В холодные глаза, в жесткие складки возле рта, в морщинки на лбу.

— Я люблю тебя.

И как только я это произнесла, по его лицу пробежала тень. Оно закаменело, а глаза заблестели презрением. Он убрал мои ладони от своего лица и сжал их, почти до боли.

— Люби, - равнодушно произнёс он, - я тебе не запрещаю.

— А ты? – поникла я, понимая, что очередной наш разговор ни к чему не привёл.

— А я теперь отдельно от тебя, как ты и хотела…

— Я не хотела… Не хотела, - я вся сжалась, и задрожала, обняв себя за плечи. В этот момент наша стена, превратилась в пропасть. Её не преодолеть, как бы я не старалась. Просто стоит посмотреть в его глаза, и увидеть там всю его решимость.

— Что мне сделать, Кир? – тем не менее, я пытаюсь, уже видимо по инерции.

— Какое-то время меня не будет рядом. Уезжай к родителям, береги детей. Потом решим относительно Ромки… Все деньги, которые остались, твои…

— Прощаешься?

Он посмотрел на меня, и вроде бы также холодно, и безразлично, но только боль и сожаление, проступали сквозь его броню.

— Сделай, как я сказал, - произнес он, и вышел, оставив меня одну.

14.

Рыдать сил не было. Как не было ни сил, ни желания все это обдумывать и в очередной раз винить себя.

Просто не могу больше.

Наверное, стоит смириться.

Вот только как?

Как принять реальность, в которой мы не вместе?

В самом начале, когда я думала, что он снова связался с криминалом, мне было легче принимать тот факт, что мы не будем вместе. Меня подогревал гнев. Обида, что он легкомысленно распорядился нашим счастьем. А сейчас...

Сейчас от осознания, что я разрушила все сама, и ничего не могу с этим сделать, меня накрывает такой безысходностью, и в то же время апатией. Ничего не хочу. Пусть будет, как будет. Нет сил.

Так я себя успокаиваю, но только до той поры, пока на обратной дороге не встречаю Дмитрия Алексеевича.

— Юля, мы могли бы поговорить?

— Конечно, - киваю в ответ.

На улице уже совсем темно. На небе бледнеет месяц в россыпи звёзд.

Я иду следом за Дмитрием Алексеевичем.

— Прости, что не идём в дом. Хотел поговорить с тобой наедине. Алла ещё многого не знает, мне ещё предстоит ей всё рассказать.

— Про то, как я подставила Кира, и он теперь снова сядет в тюрьму? - спросила это с вызовом, потому что мне хотелось, чтобы он меня обвинил. Чтобы отругал. Чтобы запретил впредь вспоминать имя его сына. Назвал никчемной женой. Дурой, наконец. Потому что именно такой я и была. Ведь у меня всё было, а теперь…

Он оглянулся из-за плеча, и не было в его взгляде ничего из того что я ожидала. Беспокойство, жалость, печаль, и ни намёка на ненависть и злость.

— Кир рассказал? – спросил он, когда мы вышли за ворота, и пошли к той лавке, на которой недавно сидели они с сыном.

Там горел тусклый фонарь, и был он, чуть ли не единственным, на всю глухую деревенскую улицу. Только вдали виднелся такой же бледный огонёк.

Было прохладно, особенно если учесть что я после бани, но я ничего не чувствовала, хотя дрожь и бежала по телу.

— Да ты дрожишь – заметил мужчина, и скинул с плеч, тонкую, пахнущую табаком ветровку, накрыл меня ей. Особо тепла она не принесла, и забота его во мне вызывала протест, потому что не достойна я этого, но сжав зубы, я смолчала. Села на скамью, уставившись на далёкий огонёк, ожидая разговора.