Книга Синие цветы II: Науэль, страница 80 – Литтмегалина

Я достиг родного городишки незадолго до рассвета. Прекрасно, меньше шансов быть узнанным. Я ехал по улицам медленно, как сквозь воду, а сердце стучало так сильно, словно норовило выпрыгнуть из груди и, пробив стекло, вывалиться на капот. Удивительно, до чего меня пугало это место, все еще, и я косился на бардачок, даже сквозь закрывающую его створку видя лежащий в нем пистолет. Вот и дом Эллеке – темный силуэт в конце улицы на фоне синего, с розовыми прожилками, неба. Из моих глаз выступили слезы. Предчувствие освобождения… страх… тоска, давно достигшая предела…

Я пытался разлюбить Эллеке четыре года. У меня ни хрена не получилось. Почему я не понимал раньше, что не следует бороться с любовью к нему, когда силы так неравны? Если есть в этом мире человек, ради которого я переберу себя по кирпичику, как бы больно мне ни было, вытряхну всю свою гадливость, совершу невозможное, то кто это, кроме Эллеке?

Но по мере приближения к дому тревога стремительно разрасталась во мне, оплетала меня, как лиана. Что, если Эллеке не захочет меня видеть? Такого не может быть… Эллеке никогда не отворачивался от меня. Он даст мне хотя бы минуту, поговорит со мной, и мне станет лучше – достаточно для того, чтобы я смог подумать, как мне быть дальше, даже если и без него. Он точно согласится на минуту. Если я не забыл и не разлюбил его, значит ли это – что и он тоже? Я не знаю…

Я остановил машину и выбежал из нее. Обежал дом и замер, пригвожденный к земле. Рассвет позолотил почерневшую от огня стену. Приоткрытая дверь, приглашающая в полумрак. Разбитые окна. В этом доме давно никто не жил.

И я стал как надувная игрушка, из которой выпустили воздух. Колени ослабли, голова слишком отяжелела, чтобы держать ее. Ни слезинки, ни кровинки, а они должны были течь потоками.

Я доковылял до машины, сел. С трудом надавил на газ. Эллеке пропал, а для меня все равно что умер.

Где-то в глубине души я не оставлял надежды, что однажды все изменится, преобразится чудесным образом. То есть я преображусь. Я стану хорошим, добрым, сильным, вежливым, благородным и неизвестно каким еще. Тараканы и многоножки перестанут барахтаться под моей кожей. И когда я стану достойным Эллеке, я позволю себе вернуться к нему. Утопичная идея, но она позволяла мне хоть как-то существовать. Опустошенный огнем, покинутый дом показал мне ее абсурдность. Ни на секунду мысль о возможной гибели Эллеке в пожаре не возникла у меня в голове. О, Эллеке был слишком крут, чтобы с ним случилась такая ерунда. Он представлялся мне неуязвимым. Где он теперь? Сто тысяч раз он говорил мне, что не задержится в нашем паскудном городишке. А я считал, он так и будет топтаться на одном месте, дожидаясь меня? Я кретин. Я открыл бардачок и достал пистолет, положил его себе на колени. Что меня заставило это сделать? Попытка избавиться от острого чувства беззащитности?

Я выехал на шоссе и за поворотом увидел неподвижную машину с распахнутыми дверями, мужчину и девушку, которую, как мне поначалу померещилось, он обнимает, крепко прижимая к себе. Приближаясь, я увидел, что он стискивает ее, словно пытаясь придушить. У девушки были светлые волосы, на ней был белый свитер с полосатыми рукавами. По сравнению с ее маленькой фигуркой, одетый в толстую куртку мужчина казался огромным, как медведь. Он немного отстранился, взял девушку за плечи и с силой тряхнул. Ее голова мотнулась так безвольно, будто в девушке не оставалось и капли сопротивления. Ее беспомощность была как длинный гвоздь, который вогнали мне в лоб одним ударом. Глаза залило красным, и я нажал на тормоза. Если бы пистолет требовалось сначала достать из бардачка… если бы у меня были эти дополнительные секунды… Но все случилось слишком быстро, и я не успел опомниться, как вышел из машины и выстрелил.