Книга Синие цветы II: Науэль, страница 64 – Литтмегалина

Слова Дьобулуса отскакивали, натыкаясь на невидимую преграду. Так же, как мои слова, когда я пытался вразумить Стефанека.

— Не хочу ничего искать. Канава так канава.

Дьобулус устало пожал плечами.

— Я дал себе срок. И он еще не истек. Возможно, мне удастся уговорить тебя изменить твое мнение.

Я был в отчаянье. Мою последнюю надежду разбили вдребезги, и мне хотелось мести. Вгрызаясь в Дьобулуса, я ранил самого себя, но боль только усиливала мою ярость.

— Ты уже проиграл, Дьобулус. Ты обломался. Я убью себя. Обещаю – я себя прикончу, и иди ты со всеми своими надеждами!

— Нет, ты не убьешь себя, – зашипел Дьобулус, в секунду достигая настоящего бешенства. Его глаза, казалось, стали втрое больше. Мой позвоночник заледенел. – Я потрачу все свои силы на тебя, я сам сдохну, но ты будешь жить, изживешь всю эту мерзость, которую взрастил в себе. И не надейся найти себе убедительное оправдание, его не существует. Ты можешь винить людей, сломавших тебя, но это их грехи. За собственные ты один в ответе.

Из меня ушли последние чувства, мысли, осторожность.

— Не слишком ли много пафоса, Дьобулус? Тебе напомнить, какой ты? Не очень-то безгрешен. Я скандалю, а ты отдаешь приказы. Я шлюха, но о твоих оргиях легенды ходят. Я порчу людям нервы, а ты убиваешь людей. И если я наркоман, то ты – мой поставщик!

— Не пытайся разъярить мою совесть, как я разъярил твою. Я давно все объяснил ей. К тому же, – Дьобулус не был бы Дьобулусом, если бы не рассмеялся в такой момент, – тот факт, что ты все еще жив после того количества радости, что ты пропустил через свой организм, доказывает, что мой товар хороший. Запомни, Науэль – оргии, наркотики и войны могут быть развлечением, но только для тех, кому хватает самоконтроля, чувства юмора и черствости, чтобы защитить себя от последующих терзаний. Здраво оцени свои силы, иначе погибнешь.

— Мне всего хватает.

— У тебя полное отсутствие самоконтроля, туго с юмором, и черствости, несмотря на все твои усилия, тоже недостаточно, – отрезал Дьобулус. Он зажал эмоции в кулак, успокаивался. Его глаза остыли, вернули прежний цвет. Опустившись в кресло, Дьобулус откинулся к спинке и сцепил пальцы на коленях. – Никогда больше не пытайся мой манипулировать. Я не позволяю никому, и тебе тоже не позволю.

Я сказал:

— Пока еще у меня не получается тобой манипулировать. Но я уже научился относиться к тебе потребительски.

— Новый способ терзать себя, – сухо бросил Дьобулус.

Крыть мне было нечем.

Я ушел из его дома с горячей головой и холодным сердцем. Мы оба показали себя с худшей стороны. Я подозревал, что сказанное мною навсегда обрубило мой путь в этот дом, но не позволял себе сожалеть о чем-либо.

Я вернулся к Стефанеку, и мы продолжили наше агонизирующее существование. Но с некоторыми изменениями – болезнь перешла на новую стадию. После ссоры с Дьобулусом каждый день приносил мне еще немного одиночества. Мы со Стефанеком так долго пребывали в постоянном падении, что движение вниз уже начало ощущаться как неподвижность. То ли с тоски, то ли со скуки, возродился мой интерес к Ирис.

Она собиралась сняться в биографическом фильме про актрису, популярную лет тридцать назад. Эдакая драматичная история – дамочка взлетела к небесам, но обнаружила, что звезды больно жгутся, и в итоге закончила жизнь в психушке с бутылочным стеклом в горле. Ирис, похоже, очень увлеклась ролью. Она даже выкрасила волосы в ярко-желтый цвет для большего соответствия оригиналу, но в итоге почему-то отказалась от участия. Когда журналисты притомились искать причину ее ветрености, Ирис кинула им новую тему для пересудов, появившись в мужском журнале – не отягощенная лишней одеждой. Фотографии мне не понравились. Общаясь со Стефанеком, я научился отличать хорошие снимки от плохих. Лицо и тело Ирис заретушировали до такой степени, что кожа стала походить на пластик, а плотный слой макияжа не позволял рассмотреть ее лицо. И только по глазам я узнавал ее – она смотрела так отчаянно, как будто ее насиловали, что было абсолютно неуместно в имеющемся контексте.