Книга Синие цветы II: Науэль, страница 65 – Литтмегалина

Апофеозом ее странностей стал забег от журналистов. Она посетила магазин одежды, и, видимо, кто-то из сотрудников ее заложил, потому что на выходе ее уже дожидалась небольшая толпа щетинистых распространителей инфекции, требующих от нее всего лишь ответов на любые вопросы, непрерывной полуторачасовой улыбки и сотни-другой-третьей фотографий. Она молча сняла свои туфли на высоких каблуках и убежала в одних чулках, оставив туфли крысам в качестве трофея.

В каком она была состоянии? Чувствовала ли она себя несчастной или же опустошенной и бесчувственной? Конечно, меня не радовало, что и у нее тяжелый период, но возникала какая-то теплота внутри, как будто в окружающем мраке она шагала со мной рядом.

Хотя я пытался организовать освещение. Дьобулус основательно врезал мне по башке, но сотрясение пошло моим мозгам на пользу. Оцепенелые мысли неохотно зашевелились. Сколько недель, месяцев я живу в хронически одурманенном состоянии? Неужто я действительно считаю, что, доконав себя, не добью этим Стефанека? Если я утону, он камнем упадет на дно вслед за мной.

И я решил завязать. Я поговорил на эту тему со Стефанеком. Я был страшно убедителен, сам бы себе поверил. Мне было неинтересно мое будущее, для себя я уже не ждал ничего хорошего. Пустоту в моих обоснованиях («почему мы должны прекратить гробить себя») я заполнял радужным враньем. Я повторял: «Мы, мы, мы». Как будто я и Стефанек были чем-то неделимым и вечным, словно я никогда не говорил ему: «Это не продлится долго», этой фразой всегда повергая его в уныние и иногда доводя до слез. За годы мое привычное «не оставайся» въелось в меня до костей. Фактически, я обманул Стефанека, обещая себя в качестве компенсации за мучительное протрезвление. И в его затуманенных равнодушных глазах вспыхнули тусклые искорки.

— Мы попробуем, – сказал он неуверенно.

Все было бы отлично, но выяснилось, что зависимость не пропадет сама по себе лишь оттого, что мы решили с ней покончить. А я только тогда и понял, что такое зависимость. Это когда тебе нет покоя ни на минуту, ни на секунду. Когда все твои интересы, мысли, чувства растворяются в одной потребности. Я всегда был склонен ко лжи, причем себе самому врал еще чаще, чем другим. Я говорил себе: «Это был последний раз». И потом: «Или предпоследний». И вскоре: «Или пред-пред-пред-предпоследний». Мои срывы провоцировали срывы Стефанека. Очередная доза давала мне чувство освобождения от нестерпимого голода, от этой безжалостной необходимости – нужно здесь и сейчас, ломающей мою волю с такой легкостью, как я сломал бы спичку. А затем чувство вины размазывало меня одним движением, как таракана. Я смотрел на Стефанека, замечал его деградацию и презирал себя так, как никого и никогда в моей жизни. Я клялся себе, что мы выдержим, но, видимо, мы начали трепыхаться слишком поздно, когда завязли уже по самые уши. Был ли вообще у нас шанс?

Мы карабкались вверх и снова падали на самое дно. И так продолжалось неделю за неделей, вот и февраль подступил. Стефанек, конечно, забросил идею с выставкой. Он был просто не в силах. Мы испытывали постоянную нужду в деньгах. Стефанек скандалил с папашей, я бегал по папикам, хотя давно потерял товарный вид. Я ужасно отощал, впрочем, это мне как раз-таки нравилось. Просыпаясь, я смотрел на себя в зеркало в ванной и видел полутруп. Я припудривал вечно воспаленные веки, закрашивал синеву под глазами и покраснения на коже, придавал цвет белым губам, маскировал впалости на щеках, припудривал угловатые скулы – каждый раз мне требовался все больший слой косметики и все больше времени, чтобы привести лицо в порядок. В какой-то день в приступе придурковатого веселья я решил поглумиться над своим состоянием и вместо того, чтобы попытаться утаить его, выбелил щеки, нарисовал фиолетовые кровоподтеки и черные слезы под густо обведенными глазами – я стал похож на сильно неудачливого героя фильма ужасов. В дальнейшем я отточил этот замогильный стиль до совершенства. Черный юмор более чем уместен в данной ситуации, не так ли? Я не мог относиться к происходящему со мной без сарказма.