Книга Синие цветы II: Науэль, страница 61 – Литтмегалина

— Ты должен остановиться.

Даже не сняв засыпанную снегом уличную куртку, Стефанек уже пропихивал брусочки льда в узкое горлышко бутылки с ядовито-зеленым коктейлем – я перенял у него эту привычку пить из горла, запихивая лед прямо в бутылку. На мои слова он только вздернул бровь.

— В смысле – остановиться?

— Ты колешь себе слишком много дряни. Ты нюхаешь слишком много дряни. Все остальное время ты закидываешься таблетками или пьешь. Я забыл, как ты выглядишь, когда трезв.

— Хм. То есть я зависимый, ты это хочешь сказать?

— Да.

Стефанек наигранно изобразил удивление, что меня покоробило. Такая буффонада в моем стиле, не в его.

— А ты, само собой, нет?

Мне хотелось ответить, что нет, но это было такое очевидное и наглое вранье, что даже для меня слишком.

— Не в такой степени, как ты.

Стефанек рассмеялся. В затрясшейся в его руке бутылке звякнул лед.

— И ты ведешь себя хорошо, не то что я. Ты скандалишь, хамишь, дерешься, переебался со всеми, не жалея сил и здоровья, но ты, разумеется, ведешь себя хорошо. Плохой у нас один я.

— Я не это хотел сказать.

— Мне плевать, что ты хотел сказать! – взвизгнул Стефанек, швырнув бутылку через всю комнату.

Она разлетелась о стену в десяти сантиметрах от оконного стекла. Стефанек тяжело задышал, пытаясь преодолеть истерику, и закатил глаза так, что остались видны одни белки. Меня передернуло.

— Послушай, – сказал он, внезапно успокоившись, – ты говоришь мне завязать, перетерпеть, переломаться, даже зная, что прежним мне уже не стать. Не существует бывших наркоманов, Эль. Бывают те, которые удерживаются на краю, не позволяя себе рухнуть. Изо дня в день. И ради чего это изматывающее сражение? – Стефанек прошел через комнату и начал аккуратно собирать осколки разбитой бутылки. – До меня наконец-то начинает доходить, что я вовсе не так гениален, как мне представлялось. Кое-какой талант у меня есть, но вполне заурядный. Как у сотни тысяч людей. Мне этого мало. И у меня нет никого, кто нуждался бы в моем выживании. Так ради чего пыжиться?

Я смотрел на него и не мог поверить, что Стефанек, эмоциональный до слез, до истерики, так бесстрастно рассуждает об этом. Как будто уже все решил.

— Стефанек, тебе девятнадцать лет… и ты себя убиваешь…

— А ты на восемь месяцев старше. Это все меняет, канешшна.

— Хватит, – попросил я.

— Мы оба себя убиваем, – пробормотал Стефанек, равнодушно рассматривая поблескивающие на его ладони осколки. – Это не имеет значения.

— Стефанек, если ты не завяжешь… то потом… мне будет очень грустно без тебя, – даже эти простые слова я выдавил из горла с болью.

Он все понял. Посмотрел на меня очень серьезно своими синими глазами. Большеглазый и лохматый, он походил на какого-то зверька.

— А кто сказал, что это я умру первым?

— Стефанек, пожалуйста… – простонал я.

Он отвернулся.

— Мне тоже было бы очень грустно без тебя. Ну так остановись. Покажи мне пример. Я сам не в состоянии.

Этой фразой он разбил все последующие мои.

Стефанек выбросил осколки в мусорное ведро, оделся и ушел. Вернулся через два часа. Я притворился, что сплю. Он лежал рядом, и после прогулки на морозе от него исходил холод.

В конце декабря я отправился к Дьобулусу и с порога заявил ему:

— Ты должен помочь одному моему приятелю.

Он выставил ладонь перед собой.