Книга Синие цветы II: Науэль, страница 53 – Литтмегалина

Распахнутый рот жвачного человечка, его раскинутые пухлые беспалые ручки и ножки выражали беспомощность, и мне захотелось снова разделить рисунок на части. Мне впервые пришло в голову, что Стефанек глубоко несчастен, всегда был, и ситуация с фильмом только усугубила его состояние. Как будто в нем что-то сломалось – давно, может быть, еще в детстве, и с тех пор болит, не заживая. Я начал собирать с пола его искалеченные, надорванные рисунки, не понимая, отчего вдруг они начали терзать мои чувства. Как будто прежде я только смотрел на них, не вдумываясь, а увидел по-настоящему лишь после того, как Стефанек их растерзал. Мне было жалко их. Нет, даже не жалость… какое-то горькое сожаление… они заслуживали существования, но они были уничтожены.

Его фильм тоже заслуживал существования. И сам Стефанек.

— Почему ты не влюбился в него? – спросил Стефанек, выйдя из ванной. Он выглядел лучше, но все еще шмыгал носом. – Он заботится о тебе.

— Ты о Дьобулусе, что ли? Он слишком искушен для меня.

— Тебе не нравится искушенность?

— Не во всех.

— Если бы кто-то заботился обо мне, я бы влюбился. Неизбежно. Благодарность – очень сильное чувство, – задумчиво произнес Стефанек.

— Он намного старше меня.

— И что?

— Он попадает под мое правило: не доверяй никому старше тридцати.

— А когда тебе исполнится тридцать, ты сам попадешь под собственное правило?

— Да, и перестану доверять себе окончательно, – ухмыльнулся я. – Я начну презирать себя. Я прикажу себе убираться.

— Для меня тридцать кажутся недостижимыми, – сказал Стефанек. – Не верю, что я доживу до такого возраста. Мой отец все время повторяет: «Чтоб ты пропал, чтоб ты провалился». Думаю, любой, кому тысячу раз скажут «исчезни», обречен на гибель. Я верю в магию слов. А ты?

— А я – нет, – только и буркнул я, хотя меня так и тянуло добавить, что я не настолько дегенерат, чтобы верить в магию чего бы то ни было.

— Даже если и так, – Стефанек прижал ладонь к груди, слева, будто проверяя, бьется ли еще его сердце. – На самом деле люди очень уязвимы. Даже случайно брошенная фраза может причинить нам вред. Не важно, верим мы в это или нет, все равно, – он прислонился к дверному косяку. Мне хотелось обнять его даже несмотря на то, что он порол чушь. – Во что ты веришь вообще?

— В розовые майки, коктейльчики, леденцы, глупые песенки, огни, асфальт и мусорные баки, сигареты и розыгрыши призов на крышках от бутылок. Я верю, что на припудренных губах помада держится дольше. Что Ирис создала мир, и теперь мы все обречены на гибель, если продажи ее пластинок упадут. Вот так. Чего еще можно ожидать от человека с сиреневыми волосами и пирсингом в пупке?

Мы пошли в клуб и там ужасно удолбились. Кто-то что-то сказал нам о фильме, и Стефанек вот только дерьмом не кидался – припадки оскорбленного гения уже вошли у него в привычку. Наверное, это должно было меня тревожить, но мне было нереально, и душно, и тесно, и я стягивал одежду с себя, потом с кого-то еще. Кроме коктейльчиков было чем закинуться, и потом я зачем-то визжал, и с меня падали (или мне так казалось) золотые звезды и капли пота. Музыка меня так и дергала, я не мог остановиться, мог вздохнуть только в потоке, если успевал ухватить воздуха.

Иногда сквозь вихрь розовых блесток я видел Стефанека, визжащего уже на всех без разбору за то, что вообразил их смертельными врагами. Конечно-конечно, они же повторяют: «Сдохни, Стеф, сдохни» – и когда жрут, и когда срут, и когда спят, им же просто нечего больше делать, ха-ха! (о-о-о, унесите мое тело и выбросьте его где-нибудь, бляяяяядь). Передо мной извивался ярко-красный знак вопроса: как Стефанек, милый, наивный, мечтательный и, в общем-то, совершенно беззащитный, способен превращаться иногда в такую истерящую сучку с манией величия, противную даже мне, хотя я сам-то сучка, и похуже Стефанека.